Татьяна Зимина – Охота на Ктулху (страница 32)

Есть предел. И он проходит ровно по тому месту, где начинается вся эта чертовщина.

— Ладно, пошли, — я выпрямился. С двойной тяжестью — ружья и Маши — спина затекла, и казалось, я слышу отчётливый хруст позвонков.

Когда я в последний раз кормился? Не помню. Сегодня? Вчера?..

Сейчас, спустя пять лет такого существования, мне много не надо. Глоток там, дуновение чувств здесь… Я же Владыка. Я сам кого хочешь накормлю.

— Семёныч, не сочти за труд… — подбородком я указал на одну из Тварей, не такую крупную, как другие.

Чудище походило на кровосмесительный плод мифологической Ехидны с дикобразом, иголки покрывали его спину так плотно, что не видно было шкуры. Голова напоминала голову варана или змеи — чешуйчатая, с узкими прорезями глаз.

Оно тоже было чёрным.

Шкипер пожал плечами, а затем вытащил из кармана плаща небольшой пакетик. Развернул, встряхнул в воздухе и набросил на тварь мешок для трупов.

Армейская модель, — отметил я. — Компактный, прочный, влагонепроницаемый. Квадратиш, практиш, гут, как говорят немцы.

Взвалив мешок на плечо, Семёныч потопал за мной — шаги его сделались чуть тяжелее.

Маша обнимала меня за шею.

На какой-то момент, совсем короткий, мне показалось, что в её объятиях скрывается нечто большее, чем утилитарная поддержка.

Но я отринул эту мысль.

Что за бред. Ерунда какая…

— Почему ты босая? — спросил я, чтобы скрыть смущение.

Ещё не хватало. Смущаться перед Машей…

— Потому что приехала на роликах, глупыш.

И всё-таки она меня смущает. Серебряное колечко в тонкой ноздре поблёскивает коварно и соблазнительно, короткая серебристая чёлка открывает широкий чистый лоб…

Нимфетка.

Дьявол её забери.

— ПОЧЕМУ ты вообще за нами увязалась?

— Я почувствовала, что если отпущу тебя одного, то больше никогда не увижу.

Она сказала это так просто, без обычной своей бравады, без наигранной «взрослости».

Я сразу поверил.

Маша — большая мастерица по части вранья. Именно вранья, не лжи. Разница вот в чём: врут из любви к искусству. Просто так, для удовольствия, чтобы было интересней.

Ложь — совсем другое дело. Как правило, ложь преследует личную выгоду.

Маша, как человек совершенно бескорыстный, лгать не умеет абсолютно. Зато враньё у неё выходит на одном дыхании, даже реснички не вздрагивают.

— Кстати: с каких пор у тебя такие длинные густые ресницы?

— Так ты заметил… — она самодовольно улыбнулась.

Поливая тощую девчачью ногу живой водой, я испытывал отцовские чувства.

Под действием эликсира нехорошая рана на ступне сначала порозовела, очистившись от грязи, чёрного мазута и мёртвых кровяных телец, а затем на глазах затянулась.

Полбутылки, как с куста.

— В следующий раз надевай ботинки, — довольно чувствительно хлопнув её по ноге, я поднялся и тщательно завернул пробку.

— В следующий раз не убегай на охоту без меня.

Она ТАК это сказала… Что я вновь присел на корточки и проникновенно заглянул ей в глаза.

— Послушай, малыш… — фырканье было мне наградой. — Мы с тобой — НЕ напарники. У нас разные весовые категории.

— Я завалила Како-демона.

— С помощью домового.

— И я каждую ночь убиваю Тварей.

— Тварей убивает Рамзес.

— А я, значит, просто рядом стою.

Лицо её покраснело. Глаза опасно заблестели, уши сделались багровыми.

Неожиданно мне захотелось протянуть руку и потрепать Машу по коротким волосам. Хорошая стрижка. Ей идёт… Хотя сначала мне не понравилось, я был почти что в шоке. Но без косичек ей и вправду лучше.

Разумеется, ни трепать по волосам, ни как-то ещё выражать свою приязнь я не стал, и чтобы скрыть чувства, повернулся к Семёнычу.

— Ну что, шкипер. Пора познакомить тебя с одним человеком… — Тварь мы сгрузили в багажник, потеснив баулы с боеприпасами. — Но сначала завезём девочку домой. Её мама волнуется.

А вот этого мне говорить не следовало.

Маша вскочила с подножки Хама. Тело её вытянулось в струнку, глаза сузились, губы сжались в ниточку.

— Я стояла на крыше вместе с вами, — выдавила она. — Я ТОЖЕ стреляла в Тварей и убила их не меньше, чем ты.

— Ты права, детка, — я улыбнулся. — Но теперь тебе пора выпить горячего молока и лечь в постельку. Садись на заднее сиденье. Я отвезу тебя к маме.

— Знаешь, что, Сашхен?.. Да пошел ты!

Подбежав к ближайшей лавочке, она выдернула оттуда роликовые коньки, кое-как, путаясь в застёжках, натянула их и рванула вдоль поребрика к проспекту.

— Зря ты так, — Семёныч, как и я, смотрел вслед узкой девичьей фигурке. — Она этого не заслужила.

— Да, — я вздохнул. — Но иногда на меня находит. Хрен знает, почему.

— Потому что дурак ты, Сашхен. И не лечишься.

Семёныч залез в Хам и громко хлопнул дверцей.

Я моргнул.

Ему-то я что сделал?..

Ремингтон остался лежать на поребрике, рядом с колесом Хама. Нагнувшись, я подобрал его, любовно огладил ствол и положил в багажник.

Теперь пора разобраться с Тварью.

На Черниговской было тихо.

Вечер: студенты разошлись, да и преподаватели в это время уже дома. Притормозив, я въехал под арку, что вела внутрь учебного комплекса. Универ занимал целый квартал, здесь были даже конюшни со своей левадой — всё, как в прежние, царские ещё времена…

В лихие девяностые «олигархи» пытались оттяпать кусок немалой площади Императорской ветакадемии, но университету удалось отстоять территорию.

Лаба Чародея была в самом тёмном углу глухого, как колодец, внутреннего двора, рядом с анатомичкой и моргом для животных.

Неприметная подвальная дверь, к ней — лестница в десяток ступеней, на двери — камера. Всё, как у людей.

Держа мешок с Тварью одной рукой, я нажал кнопку звонка. В тот же момент ощутил на себе внимательный взгляд и поёжился.