Татьяна Живова – Пасынки Третьего Рима (страница 43)

– Я ненадолго, – предупредил Квазимодо и кивнул на ристалище. – Ну, как впечатления?

– Круто! – отозвался Крыс. – Но мне кажется, что зря он так дразнит зверя. Это опасно.

– Это его работа, – пожал плечами черкизонец. – И он должен ее делать. Хотя вот лично мне, представь себе, вообще не по нутру, что этого медведя так мучают. Не по-человечески это как-то. Слишком жестоко. Но правила здесь, к сожалению, устанавливаю не я.

– Тебе так жалко монстра? – удивился Марк. На какое-то время он даже отвлекся от происходящего на арене. Все равно там пока не наблюдалось ничего интересного.

– А он что – не живое существо, что ли? – вздернул бровь Квазимодо. – И разве ему не больно? Ты ведь тоже, как и он – мутант. Но разве это делает тебя… менее живым и чувствующим?

Скавен окинул друга долгим изучающим взглядом, словно впервые видел.

– Боюсь, что с такими принципами ты вряд ли станешь хорошим аренным бойцом, – наконец сказал он. – Если будешь жалеть каждого своего противника. Дождешься однажды, что тебя самого… того.

– Стану или нет – до этого еще дожить надо, – отмахнулся Костя. – А я пока… АХ ТЫ Ж, ЧЕРТ!!!

Марк вскинулся от внезапного тревожного крика друга и резко развернулся в сторону арены.

– Ох, блин! – вырвалось у него.

И впрямь, было чего испугаться!

То ли чаша медвежьего терпения переполнилась, то ли болезненные уколы все же достигли желаемого эффекта… Внезапно зверь вскочил и пушечным ядром ринулся на гладиатора.

Спасло Бура только то, что он был готов к ответному ходу, да еще то, что медведю пришлось не бежать, а ковылять на трех лапах – что существенно замедлило его скорость. Гладиатор ловко отскочил за ближайшую колонну и оттуда, под восторженный визг трибун, нанес не успевшему затормозить монстру удар.

В самый последний момент зверь ухитрился извернуться, из-за чего лезвие рогатины скользнуло по его плотной шкуре и вонзилось не под лопатку, куда метил Бур, а в плечо. В плечо правой – раненой – лапы!

Душераздирающий рев мутанта едва не снес его противника к ограждению. В этом реве потонули испуганно-восторженные возгласы и дружные хлопки зрителей.

Видимо, Бур и правда сумел не на шутку разозлить, а может, даже и напугать медведя. Осатаневший от боли и ярости мутант вдруг поднялся на дыбы, продолжая прижимать к груди уже совсем бесполезную конечность. На фоне его туши высокий и мускулистый боец показался совсем маленьким и слабым.

– О, боже! – истерически взвизгнула над головами служителей какая-то зрительница в амфитеатре.

Марк, не отрывая напряженного взгляда от происходящего, машинально стиснул черенок метлы и сделал им невольный выпад вперед – словно копьем.

И тут же, будто откликаясь на его жест, Бур сделал ловкий уклон (левая лапа медведя опасно просвистела над самой его макушкой, едва не содрав скальп) и принял зверя на острие рогатины!

Кто взревел громче – получивший очередную рану монстр или трибуны – было непонятно. Напоровшийся на кованую сталь медведь вздрогнул, на миг замер… а потом, издав еще один громоподобный рев, с новой силой и яростью двинулся вперед.

– Он же его не удержит! – одними губами проговорил Марк. – У них же вес…

И действительно! Под напором звериной туши раза в три тяжелее его, Бур, не сумевший с первого раза нанести зверю смертельный удар, не устоял на месте – его ноги заскользили по залитому медвежьей кровью бетону, вынуждая бойца отступать все дальше и дальше назад. А монстр, остановленный было поперечиной-ограничителем, продолжал слепо и упорно двигаться вперед, не обращая внимания на боль и кровь, обильно льющуюся из ран.

– Ну, сделай же что-нибудь! – обращаясь непонятно к кому, в отчаянии простонал скавен.

Он знал, что в подобных случаях рогатину следовало упереть так называемой пяткой в податливую землю, чтобы остановить напор зверя. Но под ногами Бура был бетон. Скользкий от крови, гладкий, несокрушимый, чтоб ему, гаду, раскрошиться, бетон!!!

Однако опытный Бур все же нашел выход из опасного положения. Быстро оглянувшись, он скорректировал направление своего отступления и упер рогатину пяткой в место соединения попавшейся на его пути колонны с полом.

Вздох облегчения вырвался разом у всех присутствующих… чтобы тут же, в мгновение ока, смениться дружным воплем ужаса.

…Когда-то древки рогатин делали из прочных и гибких пород древесины – рябины или черемухи. Более того, будущие ратовища срубали в определенное время года, специально обрабатывали и особым образом сушили, чтобы они верой и правдой служили своим хозяевам-охотникам и, не дай бог, не подвели их в самый критический момент.

Из чего было сделано древко рогатины, которой сражался Бур, так и осталось неизвестным. Но судя по тому, как, не выдержав напряжения, будто тростинка, хрустнул и переломился достаточно толстый стволик, его специальной обработкой вряд ли когда-нибудь кто-то озабочивался.

Отдача сломавшегося древка была настолько сильна и внезапна, что оба противника не сумели удержаться на ногах. Медведь по инерции впечатался мордой в колонну, а более легкий Бур, неловко взмахнув руками с зажатым в них длинным обломком, отлетел в сторону и с размаху грянулся об пол. Перекатился навзничь, да так и остался лежать – безоружный, пугающе-недвижимый. Только пальцы его чуть подрагивали, судорожно сжимая кусок дерева, показывая, что боец еще жив.

А очухавшийся монстр с торчащим между ребер окровавленным обломком копья уже стремительно – из последних, запредельных сил – разворачивался в его сторону. И все зрители на трибунах прекрасно видели, что полуоглушенный ударом о бетонный пол Бур катастрофически не успевает подняться на ноги. Не успевает!..

Рядом с Марком охнул и, подавшись вперед, вцепился в бортик ограды Костя.

«Псевдомедвед» как-то небрежно и, как показалось скавену, медленно, словно нехотя, взмахнул здоровой лапой…

…Бур был опытным, очень опытным бойцом! И обломок рогатины, вскинутый им навстречу противнику отчаянным, полусознательным и почти инстинктивным движением, все же достиг своей цели. Монстр коротко всхрапнул, с размаху наткнувшись на острые щепки, жирно и влажно хлюпнул вспоротым нутром. И, уже ничего не видя, уже дрожа в предсмертной агонии, но все еще стремясь достать, схватить, разорвать, снова попер на своего врага.

…Лапа уже почти мертвого чудовища, по инерции довершив начатый замах, обрушилась на гладиатора. Крепкие когти с визгливым скрежетом прошлись по боковым пластинам панциря, сильным ударом подбросив и пару раз перевернув тело бойца. И почти тут же тяжелая безвольная туша рухнула, заливая темной кровью пол и погребая под собой не успевшего убраться с дороги человека.

Трибуны дружно ахнули и погрузились в звенящее молчание.

– НАЗАД!!!

Старшина уборщиков, дядя Вася, метнулся наперерез сорвавшемуся с места Шаолиню и преградил ему путь взятым наперевес багром.

– Сдурел?! – чуть ли не на весь уровень рявкнул он. – Монстр, может, еще живой!

– А Димка?! – с неменьшей яростью вызверился кореец. – Димка-то как?! Он ведь тоже…

Подоспели остальные бойцы, а следом за ними – Дим-Саныч со своим сундучком. Гай и Людоед осторожно приобняли бледного, как смерть, товарища за плечи и очень деликатно оттеснили его от места разыгравшейся драмы.

– Он дело говорит, Валер, – тихо произнес старший гладиатор. – Потерпи немного. Пожалуйста.

Шаолинь дернулся, зыркнул на него бешеными глазами… но спорить и вырываться все-таки не стал. Лишь снова устремил исполненный боли и тревоги взгляд на неподвижное, залитое кровью тело друга.

А дядя Вася уже командовал своей гвардией. Медведя – предварительно убедившись, что он все-таки мертв – крайне осторожно, поочередно приподнимая баграми лапы и голову, зацепили веревочными петлями и стали потихоньку стаскивать с поверженного бойца.

– Только ни в коем случае не трогайте его! – тут же предупредил Дим-Саныч, становясь над гладиатором. – И, ради бога, не переворачивайте! Возможны повреждения органов и внутренние кровотечения!

На публику, хаотично толпившуюся на трибунах и лихорадочно обсуждавшую случившееся, уже никто из тех, что стояли на арене, не обращал внимания.

Определенно, боев на сегодня было уже достаточно. Да и какие тут, к черту, бои!

Шаолинь и Дим-Саныч одновременно склонились над по-прежнему не подающим признаков жизни Буром. И одновременно вздрогнули, увидев красноречиво расплющенный панцирь и широкую темно-красную полосу, безостановочно тянущуюся из уголка рта павшего.

– Раздавил-таки… – обронил в пространство врач, бессильно опуская руки.

На Шаолине, что называется, лица не было. Он крайне бережно, чтобы ненароком не причинить каким-нибудь неловким движением еще большей беды, коснулся пальцев друга. Погладил. Чуть сжал. И больше не отпускал. Взгляд его был неотрывно устремлен на лицо того, кого он уже несколько лет – с того рокового дня, как они, двое разгильдяев-студентов, вместе оказались в метро – считал почти братом.

Веки лежащего дрогнули и приоткрылись. Шаолинь в крайнем волнении подался вперед, не замечая, что уже довольно крепко стискивает липкую от своей и чужой крови руку друга.

– Димка! – выдохнул он. И повторил – выстонал, тихо, почти беззвучно, одними губами – онемевшими и непослушными. – Димка…

– Ва-алер… ка… – вдруг с усилием прохрипел Бур, вместе со словами выталкивая изо рта сгустки багровой, почти черной крови. – Ты… обещал…