Татьяна Живова – Пасынки Третьего Рима (страница 26)

День появления на свет их первых котят на Чкаловской и на Дубровке, куда ушло сообщение о радостном событии, отметили чуть ли не всенародным ликованием: теперь будет кому защищать съестные припасы и немногие оставшиеся в рабочем состоянии кабели от вездесущих крыс! За подрастанием и первыми неуклюжими попытками котят сперва играть, а потом – и охотиться жители «чкалы» следили чуть ли не с умилением и предрекали детям Кузьмы Иваныча (так уважительно стали называть станционного крысолова после «женитьбы») столь же яркую охотничью славу, что и у отца.

Крысы, однако же, считали иначе, и с планами и чаяниями людей считаться не собирались. И однажды устроили засаду в перегоне, куда кошка-мать вывела на очередное обучение премудростям охоты подросших котят.

…Алиса погибла чуть ли не в первые же минуты боя, самоотверженно защищая еще не умеющих как следует сражаться малышей. Кузьма, примчавшийся на отчаянные крики подруги и детей, получил тяжелые ранения и испустил дух спустя несколько минут после того, как к месту битвы подоспели люди и отогнали серых разбойников. В живых чудом остался только один котенок. Один из шестерых.

Крысы хорошо знали свое дело, и их было больше, гораздо больше!

Безутешным хозяевам погибшей кошки выплатили компенсацию, котят и их отважных родителей похоронили, оставшегося в живых светло-рыжего котика нарекли в честь отца Кузьмичом… и стали ждать его взросления.

Со временем все заметили, что у юного Кузьмича был какой-то почти нездоровый «зуб» против крыс. Видимо, память о пережитом оказалась настолько сильна, что даже спустя годы, будучи уже взрослым и уважаемым котом, Кузьмич крыс, что называется, и на дух не переносил. Он словно объявил им вендетту – что было вполне понятно и объяснимо. Крыс Кузьмич душил, как клятвенно уверяли чкаловцы, полками и батальонами. Но никогда – в отличие от своих покойных отца и матери – не ел их мяса. Крысы были его кровными врагами, а не пищей, а плотью врагов кот брезговал!

Всем был хорош Кузьмич до той поры, пока и ему не ПРИСПИЧИЛО.

Вопли озабоченного котяры стали воистину головной болью всей станции. Пробовали искать ему – как некогда его достославному батюшке – невесту по станциям, но как-то не срослось. Так и мучились при каждом Кузьмичевом загуле, слушая басистые горловые рулады нерастраченного кавалера, раздававшиеся под гулкими сводами станции.

А однажды Кузьмич… пропал. Чкаловцы всполошились, послали поисковиков в туннели – мало ли, вдруг крысы и ему отомстили! Уведомили соседей – вдруг он к ним загулял ненароком, такое частенько случалось, – жил Кузьмич с размахом, что называется, на широкую лапу! Но все было тщетно.

«Чкала» погрузилась в печаль и уныние. Теперь даже те, кто грозился оборвать горластому мявуну усы, лапы, хвост и прочие причиндалы, вздыхали и сетовали, что без кота и жизнь не та, а без Кузьмича – и подавно.

Когда станционные уже собирались устроить по без вести пропавшему любимцу заочные поминки, Кузьмич вдруг, как ни в чем не бывало, объявился на станции. Он с гордым видом прошествовал по платформе между разом вдруг притихшими и расступившимися жителями, и его роскошный пушистый хвост реял, словно победный штандарт.

Бок-о-бок с Кузьмичом шла, а точнее – кралась на полусогнутых лапах, ежесекундно озираясь и прижимая уши, тощая и абсолютно лысая кошчонка, в которой местные сталкеры мигом признали одну из тех тварюшек, что во множестве шныряли наверху среди руин и ветшающих зданий.

Мутантка!

Кузьмич не позволил всполошившимся людям даже пальцем тронуть свою необычную подружку. Шипел, рычал, загораживал ее собой и бросался на всех, кто подходил слишком близко… И чкаловцы, обсудив ситуацию и рассудив, что «любовь зла», вскоре отступились и предоставили кошачью пару самой себе.

Кузьмич с видом радушного хозяина процветающего поместья провел даму по всем своим владениям, сводил в трактир, хорошенько угостил, а потом увел туда, где было оборудовано его личное логово.

Кошчонка-мутантка прижилась на станции, освоилась и вскоре перестала шарахаться и шипеть на людей. От Кузьмича она по первости не отходила ни на шаг и всегда сопровождала его на охоту или по каким-то иным делам. От крысиных тушек она, в отличие от кота, не оставляла и хвостика.

Назвали кошку Масяней – потому что она была такая же тощая, лысая и большеголовая. Впрочем, спустя несколько месяцев безбедной и сытой жизни в подземке бока у Масяни округлились, стали лосниться и даже обросли короткой «велюровой» шерсткой. И вообще, прежнюю «страшилку» теперь было просто не узнать.

К моменту рождения их первых котят Масяня уже походила скорее на благонравную породистую сфинксиху, чем на мутировавшую отщепенку радиоактивных руин. Она остепенилась, приобрела несвойственные ей ранее вальяжно-томные манеры и теперь чуть ли не демонстративно красовалась, принимая позы опытной фотомодели, перед всеми любопытными, пришедшими взглянуть на детей Кузьмича и их необычную мамашу.

Всех своих котят Кузьмич, помня жестокий и трагичный урок детства, отныне учил охотиться и сражаться сам. Масяня в обучении потомства хоть и принимала участие, но больше как организующее начало, следя за тем, чтобы это самое потомство – шебутное и любознательное, как и все дети – не расползлось по щелям и не влезло куда не следует.

Судьба первого и последующих выводков была счастливой: котята подрастали, становились охотниками и бойцами не хуже знаменитого отца и легендарного деда и потом расселялись по другим станциям метро, куда их охотно покупали, не жалея звонкого патрона. Крысы доставали всех, а репутация у крысолова Кузьмича и его потомков была самая лестная.

– Кузьмич – это не имя и даже не отчество! – любил повторять чкаловский трактирщик, на чьем попечении находилось кошачье семейство. – Кузьмич – это порода!

Так и повелось, что всем кузьмо-масятам после личной клички стали непременно добавлять Кузьмич – в качестве не то титула, не то кланового имени, не то и правда обозначения породы. Потому что отпрысков полу-сибирца Кузьмича и «сфинксомутантихи» Масяни и правда можно было очень легко отличить по виду от прочих кошек и котов, живших в метро.

Ко всем людям Кузьмич относился с добродушным дружелюбием. С тем же дружелюбием он обнюхал руку подошедшего к нему Кости, муркнул и дал себя погладить.

Но вот Марка кот не подпустил к себе ни на шаг! Зашипел вдруг, заворчал, припал к полу, с силой хлеща по нему роскошным хвостом. Глаза его злобно сузились.

– Чего это он? – прошептал Костя.

Элвис и трактирщик тоже выглядели озадаченными.

Марк криво усмехнулся:

– Ты слышал, как меня тут все время называли?

Черкизонец чуть смутился и стрельнул глазами в Элвиса:

– Эээ… Крысенышем?..

– Я думаю, он это тоже слышал.

Про себя же скавен решил – хорошо, что он не стал пока говорить, кто он, даже Косте. Узнав историю крысоненавистника Кузьмича, Марк сразу понял причину кошачьей неприязни!

Глава 13. Крыс и Квазимодо

По каким-то переходам, коридорчикам, коммуникациям с трубами на стенах и потолке, сквозь двери, пустые проемы и просто проломы Элвис привел ребят в довольно странное, на взгляд Марка, место.

Огромный низкий зал, теряющиеся в полумраке на периферии серые бетонные стены и потолок, квадратные колонны, какие-то самодельные перегородки между ними, непонятные ступенчатые конструкции, идущие от пола до потолка и расширяющиеся вверх…

Элвис провел ребят по проходу между металлическими опорами этих конструкций, распахнул тяжелые, зачем-то обитые железом двери со внушительными засовами… и у Марка невольно захватило дух от вида, открывшегося ему.

Обширное пространство в середине зала было освещено и обнесено крепкой сплошной оградой, затянуто сверху прочной стальной сеткой до самого потолка… терявшегося в полумраке где-то высоко, намного выше обычного. Скавен присмотрелся и с удивлением обнаружил, что потолок над центром зала был разобран до следующего уровня, располагавшегося выше. («Это ж сколько пришлось корячиться, чтоб такое провернуть!» – с изумлением подумал алтуфьевец.) Огороженная барьером и сеткой площадка имела форму сильно вытянутого, со скругленными углами, прямоугольника и за пределами ограды была окружена многоуровневыми ступенчатыми трибунами с рядами ярких пластиковых сидений. Трибуны также уходили на целых два этажа вверх, и Марк сообразил, что именно их он только что и видел но только с обратной, «изнаночной» стороны.

Слово «арена» подошло к этому месту, как родное.

По этой самой Арене бегали и прыгали несколько крепких мускулистых мужчин разного возраста с разнообразным холодным оружием в руках. Кто отрабатывал приемы, кто разминался, а кто-то уже схватился в тренировочном спарринге с коллегой.

Пахло привычно для Марка – железом, кожаной амуницией и терпким мужским потом.

«Запах войны и охоты… – невольно подумалось скавену, к слову – обладавшему очень тонким (благодаря «наследию» крысиных «предков») обонянием. – Запах настоящих мужчин!»

– До войны тут была подземная парковка под торговым центром «Атриум», – пояснил распорядитель. – Собственно, он и сейчас над нами, но выходы туда заложены безопасности ради. Парковка трехуровневая, уровни считаются в обратном порядке. Мы сейчас – на самом нижнем, минус третьем. Он связан системой переходов с Чкаловской и обеими Курскими. Хозяин приказал проделать, чтоб сюда со станций попадать можно было. Здесь находится Арена и всякие заведения, что ее обслуживают в дни боев. Здесь же постоянно живут бойцы и некоторые сотрудники Зверинца. А сам Зверинец находится выше, на минус втором уровне. Туда, через бывший автомобильный въезд и складские грузовые ворота, доставляют пойманных на поверхности монстров и держат их там в клетках. Потом, когда надо, спускают вниз, на Арену. И гладиаторы с ними сражаются. Минус первый же уровень заблокирован и не используется – в силу того, что он практически наземный. В общем, это пока – краткий экскурс по месту, где мы находимся. Более полный для вас проведут ваши будущие коллеги – вон они как раз тренируются. Бои проходят по субботам, а в остальные дни вся площадка в их распоряжении.