Татьяна Замировская – Смерти.net (страница 78)

– Ну как? – спросила я.

Он молча отвернулся и начал смотреть в окно.

– Устал? – спросила я.

Он ничего не ответил. За окном по облакам бежал быстрый серебряный шар в форме зайца.

– Ничего, – сказала я. – Приедем, погуляешь там. В кафе сходим. На крышу поднимемся, там ресторан есть – ты никогда не был в таких. Шампанского выпьем. Хочешь – на концерт сходим все вместе.

Запасной закатил глаза и выразительно вздохнул. Потом покачал головой и снова уставился в окно.

Возможно, это была немая, безголосая версия.

– Нам прислали адрес тюрьмы. – Ко мне подсел замминистра замминистра, невыразительный носатый мужчина в сером и черном. – Но могут шаттлом сразу отвезти туда. Поедем, да?

– Конечно, почему нет, – сказала я. – Чем быстрее, тем лучше.

Перед посадкой ко мне подошел телохранитель. Несмотря на то что все пять телохранителей были разными людьми, со своими уникальными, как снежинки, лицами, биографиями и характерами, я усиленно старалась воспринимать их всех как фон и контекст – любая концентрация на живых людях как на объектах вызывала у меня боль, которая передавалась тому, кого я заперла в этом теле (кого заперли в этом теле мной, поправила себя я или то, что было мной) и резонировала обратно в виде еще более интенсивной, бреющей, как низкий полет, боли наивысшей чистоты, чище коровы, чище всего.

– Давайте перебросим вас сейчас, – сказал он. – Полет длился четыре часа. У вас максимум четыре с половиной. Уже пора.

– Слушай, – сказала я с нарочитой беспечностью. – Я в полном порядке. Давай попробуем продлить. Я, знаешь, как ныряльщик – учусь задерживать дыхание.

– Но вы нормально? Он орать еще не начал?

– Не начал, – сказала я. – Просто все комментирует очень громко.

– А, так это они завсегда так, – засмеялся охранник, – чтобы убедить себя, что это они сами. Защитная реакция.

– И говорит, что больно, – уточнила я.

– Обычное дело, – закивал охранник. – Больно им! А так тихие сидят, как зайцы.

И я подумал: как это просто, удивительно просто все оказалось. Во мне все думало: пока что все так просто, и было больно, но от того, что мне было больно, во мне становилось непросто мысли о том, что это просто, и было уже непросто и больно. Мы приземлились и ехали в большой длинной черной машине без водителя. Мы ехали в тюрьму, и все знали, что это тюрьма. Нас встретили хорошо, и в тюрьме встретили хорошо, и вначале накормили и напоили, и я ел и пил, и было больно, и я хотел потошнить, но нечем было тошнить, и я сказал себе заткнись, держи это внутри, замолчи, сука, и стало очень больно вдруг, но одновременно и легко, и я решил, что не буду тошнить, а съем еще немножечко. Нам показали, как устроена тюрьма, она устроена больно. Рассказали про систему тюрем в стране больно очень в целом, и это тоже было больно, но интересно. Я сказал: у нас немного по-другому все, но у нас тоже смертная казнь до сих пор, а вот пожизненного нет, потому что это негуманно, и есть тюрьмы для смертной казни, а есть обычные. Мне ответили: у нас пожизненное есть и держат до старости, но теперь научились ускорять старение специальной химиотерапией, и если пожизненное, то делают химиотерапию, и мирно доживает месяц-три, иногда четыре с половиной, но почти никогда реже, поэтому всегда гуманно, когда пожизненное. И я спросил: а ему тоже пожизненное, и мне стало страшно, и я испытал боль, и я передал боль, и в ответ пришла боль. И мне ответили: нет, пока что еще идет следствие, приговора нет, и я послал боль облегчения, и ко мне в ответ тоже пришла боль облегчения. И я спросил: уже можно поговорить? И мне сказали: да, мы уже подготовили все, пойдемте, для нас это большая честь и боль, и боль. И я ответил: спасибо, я очень ценю этот шаг и жест, учитывая напряженные отношения между нашими странами и боль, и боль. И меня долго вели по красным коридорам, и было больно, и я сказал: эй, хватит, но ничего во мне не смогло это сказать, и я попробовал сказать а, но снова нечему во мне было говорить а, и я сказал аааа, но вышло ничего, и тогда я снова попробовал аааа, но вышло снова ничего. И они открыли мне дверь, и я вошел. И они сказали: у вас час, и закрыли дверь. И я увидел человека, который был боль, и я боль подошел к нему и боль очень больно хватит, пожалуйста, и я быстро обнял его и он отскочил, и было больно, и я сказал: как ты мог, как ты мог, как же ты мог.

– Мы хотели выяснить, почему вы убили нашу гражданку. – Глава Комитета безопасности назвал мою фамилию. – Она работала на нас. Не обманывайте. Вы все знали. Нам вы можете сказать правду. Тогда у нас получится вас забрать и тоже дать вам пожизненное, но нормальное. И выпустить через десять лет. Мы всегда так делаем.

– Нет, стойте, – попросила я главу Комитета безопасности. Я пропустила всю эту его длинную тираду, потому что стояла и смотрела на мужа и не могла поверить. Он казался словно длиннее и прерывистее, пунктирнее своего дубликата. Почему-то дубликат был словно более реальным, слишком реальным. Этот же мерцал, как белый шум. Я бы сказала, что у него был несчастный вид, но во всем этом переливалось и хлестало через край что-то намного более несчастное, чем несчастный вид. – Я хочу, чтобы все вы вышли. Мне нужно наедине.

– Вы не имеете права ничего сделать без моей санкции, – сказал глава Комитета и посмотрел на меня ледяным змеиным взглядом. – Вы и так творите неизвестно что.

– Вышел немедленно, собака, – сказала я.

Глава Комитета неожиданно послушно покорился и вышел.

Мы остались с мужем наедине.

– Зачем ты ее убил, сволочь? – заорала я. – Что она тебе сделала?

– Ничего она мне не сделала! – заорал муж в ответ. – Сколько раз объяснять уже! Не помню я, не помню! Взял и убил: раз, два, три, двадцать три!

– Не помнишь, как убил?

– Помню, помню, как убил! Убил, пришел домой, лег спать. Проснулся утром, ее нет. Думаю: все же убил. Собрался в полицию звонить, а они сами приехали. Спрашивают: ты убил? Я говорю: вроде да!

– Так почему, сволочь ты?

– Не знаю! – сказал муж и зарыдал. – Да когда вы уже наконец-то от меня отстанете. Говорю же: я это делал и не понимал, почему я это делаю. Это был кошмар какой-то. Как сон наяву.

– А, у Набокова такая книжка была, – сказала я. – Там он жену задушил во сне и тоже так и не понял, как оно так случилось. Как же она называлась? Я даже погуглить не могу. А хотя нет, могу. Только тут нечем. Вспомнила. «Прозрачные предметы» она называлась. Помнишь, ты мне подарил подарочное издание, с голограммами, на тридцатилетие? Я еще шутила: тоже, небось, задушишь меня однажды. И правда, смешно было. Пока однажды ты и правда не проснулся с руками на моем горле.

– Нет, – сказал муж. – Нет, нет, нет, только не это, только, блядь, не это.

И я сказал: да, я портал, точнее, я здесь через портал, я не виновата, что он такой уродливый, этот портал, какой был. А он начал плакать, и биться головой об пол, и повторять, что не может такого быть. Тогда я сказал, что нечего плакать, надо было раньше плакать, и было больно, и снова боль. Тогда он спросил, зачем я пришел, но я не знал, зачем я пришел, и мне стало снова больно и я попробовал сказать ааа или просто а, но все застряло не в горле даже, а в мозгу, и я словно закашлялся мозгом, там засело это аа, как маленький неудобный топор или кистеперая рыбка. И я сказал ему: я живу с твоим дубликатом, его похитили, и он тоже ничего не знает о том, почему он меня убил, и ты тоже не знаешь, вы что, сговорились с ним. И он ответил: нет, я не сговорился ни с кем, я не понимаю, как это случилось, это самое страшное, что вообще со мной когда-либо случалось. И я сказал: нет, это не самое страшное, вот то, что со мной случилось, это самое страшное. И он заплакал и сказал: это случилось не с тобой, а с ней, ты просто копия. И я заплакал снаружи, но внутри тоже была боль, и сказал: я не просто копия, дурак, я не просто копия, мать твою. И он сказал: господи, как же это мерзко. И я снова заплакал внутри и сказал аааа, и кистеперая рыбка немножко проплыла в мозгу вперед к свету, и тогда я сказал: тебе тут плохо, наверное, давай я тебя заберу, я не хочу, чтобы ты страдал, страдание, боль, страдание, страдание, больно. А он ответил: я хочу умереть. А я сказал: ты не знаешь, что такое смерть. А он ответил: ты тоже не знаешь, а я ее видел своими глазами. А я сказал: ты ее не видел, ты ее сам создал вот этими же руками. А он ответил: клянусь, я не убивал, этими руками убивало ее что угодно, только не я, а я кричал внутри, и я тоже кричал внутри, и он повторил: я кричал внутри, но и я тоже кричал внутри, аааа, повторил я, аааааа.

Я схватилась за голову. Неужели все? В мозгу нарастал неприятный, буравящий весь мир крик.

– Это невыносимо, – сказала я мужу. – Пойдем со мной, что поделать. Я попробую сохранить тебя, раз меня сохранить уже не получится.

Объяснить происходящее далее я могу только репутацией диктатора: вероятно, его считали взбалмошным и опасным. Я практически ничего не предпринимала сама – озвучивала свои желания изнутри диктатора замминистру замминистра и главе Комитета безопасности, и они передавали их нужным людям. Мировое правительство мгновенно согласилось выдать нам моего мужа – в обмен я пообещала своим диктатором (это как пообещала своей собакой; хотя собакой удобнее любить и носить камни, чем обещать) выдать скрывающегося в нашей стране киберпреступника, дубликат которого мы хранили на всякий случай. Кто знает, может быть, именно на этот.