Татьяна Замировская – Смерти.net (страница 50)

Потом нас отключили по-настоящему, но никто не мог вспомнить тот день, когда мы зашли в интернет, но его уже не было – точнее, он был замкнут на нас самих. Наверное, несколько дней мы на автомате читали новости и письма от близких – еще не осознавая, что все это уже порождение объединенного контекста, что-то вроде голосов памяти в нашей коллективной голове.

Кто первым вбросил в этот контекст понимание того, что реального мира больше нет? Я не помню. Мы не помним.

Похоже, мы проспали апокалипсис.

Тем не менее, когда нас отключили целиком, реальность стала интересовать нас меньше – она выглядела приглушенной, как сон или мираж. Иногда я ловила себя на том, что не скучаю по дочери – и если поначалу это вызывало калейдоскопические, мигреневые вспышки невыносимой вины, позже, все реже вспоминая, что где-то там она есть, существует, думает обо мне, я оправдывала себя тем, что в мировой культуре и истории это функция живых – тосковать по мертвым. Мертвый же редко тоскует по своим живым, постепенно видоизменяясь, забывая, обрастая новыми делами и интересами, как дерево – листьями. В моих прежних, прижизненных снах про истинных, невозвратных моих мертвых – про тебя, например, про тебя – вернувшиеся или заглянувшие на огонек мертвецы всегда были несколько отстранены: с ними уже случился иной опыт, их ждут другие дела. Если мои прижизненные сны полны твоего отстраненного мудрого безразличия, то что говорить о моей собственной послесмерти: я всем чужак. Хотя порой мне казалось, что у мертвых не бывает детей – только родители и друзья, – но эта мысль чересчур странная, чтобы додумывать ее дальше; пожалуйста, додумай ее сама, если у тебя есть к ней доступ.

Мы с мужем пришли на конференцию вместе – мою лекцию поставили в день, когда планировались доклады про глупые дома: наш праздник непослушания и фестиваль веселых подселенцев.

А. тоже пришел вместе с С. (своим новым лучшим другом, едко подумала я). Мы вчетвером неловко поздоровались в холле. С. радостно заорал, увидев мужа:

– Это новый парень твой?

Я покачала головой.

– Уже давно не парень, – сказал муж. – Это муж.

– Муж-убийца, – уточнила я. – Женоубийца, точнее. У нас сложные отношения.

– Молодцы, ребятки! – обрадовался С. – Я сразу знал, ты простых парней не ищешь! Даже если вот на этого посмотреть! – и хлопнул А. по плечу.

– А она что, с этим снова общается? – удивился муж.

– С., ты же чуткий, – гадким голосом сказал А. – Точнее, все тебя помнят чутким.

Никогда не думала, что можно троллить нейрозомби. Но, наверное, если дружить с ними – то можно, особенно если они троллят тебя.

– Молчу, молчу, – закивал С. – Я понял. Я дурак. Молчу. Я могила.

– Ты действительно могила и дурак, – сказал А. – И можешь пока что погулять – я выступаю с докладом через пять часов.

– Ты хочешь, чтобы он был в зале, когда ты выступаешь? – изумилась я.

Нейрозомби на конференцию вход был строго воспрещен – она была только для людей, в смысле, для дубликатов.

– Нет, им нельзя слушать же. Я хочу его показать всем. Я потом объясню.

Я вытаращила глаза.

– Вы с Линой поэтому рояль заказали? – испуганно прошептала я. – Поэтому? И тогда, когда вы в баре вот недавно… ну, когда вы с С. вместе – черт, я была уверена, что вы просто пьяные, что вы развлекаетесь так, я бы никогда не подумала!

– Если бы я тебя предупредил, об этом бы все узнали, и нас бы не пропустили, – сказал А., цепко наблюдая, как С. убежал куда-то к окну очаровывать очередных бабушек в мехах с бриллиантами – скорее всего, тоже бывших своих поклонниц (такое ощущение, что их было полгорода). – Извини, пожалуйста.

– Пойдем, – попросил муж. – А то я снова тебя убью ножом двадцать три раза. И тоже решу стать музыкантом и запишу альбом баллад «Любовник моей жены и его зомби-блюзмен».

Можно ли троллить человека, которого ты когда-то убил? Наверное, можно, если сердцем любовника этого человека завладел зомби-блюзмен.

Там же, в холле, я встретила Лину – сияющую и полупрозрачную, в неоновом галстуке-бабочке и белой, как озерная гладь на закате, льняной рубахе. Пока я готовилась, мы пару раз созванивались и списывались – но не виделись. Вопрос, который я для нее приберегла, был визуальным – я хотела видеть ее глаза.

– У меня важный вопрос, Лина. – Я внимательно посмотрела на нее. – Ты была на аукционе где-то месяц назад? В самом конце ноября? С белым котом? В смысле, не в качестве компаньона, а в качестве лота?

Лина молча покачала головой. Вид у нее был испуганный.

– Тебе уже кто-то его задавал, этот вопрос?

Лину молча кивнула.

– Это была фальшивая ты, – сказала я. – Видимо, украли несколько твоих копий.

– Не может быть, – как-то слишком быстро ответила Лина. – Это что-то другое.

– А вдруг Комитет восстания решил, что ты такая классная, что одной тебя мало, и украл все твои нынешние и прошлые копии? Ты сколько раз копировалась? У тебя есть дача? Ты проверяла? Вдруг вторая ты живешь на даче или у друзей?

У Лины был чересчур озадаченный вид – будто что-то с чем-то не сходилось.

– Я всегда хотела завести белого кота, – серьезным голосом сказала она, словно признавалась мне в любви. – Большого и пушистого. У меня мечта была. Белый кот. Круглый, невесомый и воздушный. Чтобы не кот, а дирижабль. Я думала: вот выйду на пенсию и притащу откуда-нибудь – пусть и из леса – огромного кота, белого, как пуховая подушка. Можно глухого. Я выучила бы кошачий язык знаков и общалась бы с ним кошачьими знаками.

– И назвала бы его Слоник, да?

– Да, вроде того. Я хотела какое-нибудь смешное имя: Слоник, Бублик. То есть, получается, это и правда была я. Стой, у нее был свой личный кот? Кот мечты? Почему тогда она его притащила на аукцион? Она продавала своего кота? Почему она решила продать кота? Это же жестоко. Что с ней такое случилось, что она так?

Лине было нехорошо, и мне тоже стало нехорошо.

– Она сказала, что вообще-то собачница, – объяснила я. – Не очень по котам.

– Врет, – резко сказала Лина. – Это точно вранье. Я тоже так говорю обычно: я по собакам. А мечтала именно о белом коте.

– Не поверишь, – сообщила я, – но я попала на аукцион как раз потому, что хотела добыть белого кота и принести его тебе.

Лина посмотрела на меня исподлобья.

– Мне почему-то показалось, что тебе был нужен белый кот, – запнулась я.

– Тоже врешь, – сказала Лина. – Но ладно. Потом разберемся с этим. Времени у нас еще много.

Мы с мужем просмотрели списки докладов, запланированных на сегодня. Многие были о способах, которыми сейчас, в состоянии изоляции, удавалось получать новости реального мира, просачивавшиеся к нам скудно и тонко, как через размокшую от дождя и разбухшую смолой резиновую воронку.

Оказалось, что некоторым удавалось через объективную вещь – причем, как правило, биологическую, легкоразлагаемую: грушку, яблочко (гршку, блчко) – непонятным способом пролезть в Википедию (пусть это и контрпродуктивно: что можно узнать из Википедии? впрочем, можно создать там собственную страницу, на которой ненадолго – секунд на двадцать – сообщить миру всю правду, которую он и так знает: не знал бы, не стирал ее через двадцать секунд). Фрукты (фркты) в основном давали допуск только в Википедию, никуда больше. Иногда через объективный фрукт получалось дистиллировать фрагменты новостных сайтов попроще – но в виде простого черного текста на белом фоне, без фотографий. Но такому научились многие – у нас уже через две недели после отключения появились собственные новостные сайты для мертвых, на 80 процентов состоявшие из панических сплетен и обсуждений, а на 20 – из реальных новостей реального мира, добытых через яблочко, дождик и крошечное, отливающее перламутровой росой стеклышко от разбитой вдребезги во время семейного скандала бутылочки из-под лака для ногтей. Мы были уверены, что из реального мира к этим сайтам нет доступа – так же как из реального мира нет доступа к объединенному контексту: технически невозможно. Тем более что в реальном мире многие имитировали якобы как-то пролезшие из небытия сайты мертвых, которых раньше были легионы и они уже не вызывали интереса: творчеством мертвецов давно никого нельзя было удивить, ведь нет ни барьера, ни перехода. Теперь, с барьером, переходом и выстроенной стеной, человечество пережило краткий период интереса к произведенному нами контенту; но фейковые сайты мертвых почти мгновенно вылавливал и блокировал Информнадзор, а после пары тысяч штрафов и административных арестов ренессанс интереса к творчеству мертвых пропал так же быстро, как начался.

Почти все доклады мы с мужем прогуляли в холле (там же – где-то вдалеке – мы слышали звуки губной гармошки: это С. развлекал своих старушек), – подошли только на выступление профессора, рассказывающего, какие формы приняли новейшие способы поговорить с мертвыми в условиях жесточайшей блокировки, штрафов и угроз. Все мгновенно обучились забытому еще с двадцатого века искусству умолчания и иносказания – посты в социальных сетях и подписи к фото вдруг стали метафорическими и полными странных намеков; многие начали городить в устрашающем количестве авангардные стихи, легко распадающиеся на запретные анаграммы; моя собственная дочь выложила на своем канале легион бойких, высокомерных, но отважных видеоинструкций для девочек-подростков о том, как распознать абьюзера (и это учитывая, что ей могли влепить настолько внушительный пожизненный штраф за терапевтическую терминологию, что ей бы пришлось прекратить учебу и фактически угробить собственное будущее), – что она хотела мне этим сказать? Такие видео были популярны, когда я была подростком, лет двадцать-тридцать назад, – но зачем их записывать сейчас, как они могут быть способом контакта?