Татьяна Замировская – Смерти.net (страница 47)

Я выпендривался, конечно, но отчасти это правда, уточнил А., я стал тем, кто я есть, только благодаря ее смерти. Получается, что ее смерть – часть моей идентичности. Она создала меня, а потом убила. Вылепила меня как глиняную фигурку наспех за десять дней – и оставила одного.

Единственный человек, которому А. рассказал эту историю во всех подробностях, – это его будущая жена. Возможно, он хотел произвести на нее впечатление. Или она слишком назойливо расспрашивала – про А. и какую-то его давнюю сердечную тайну в их компании уже много лет ходили инфернальные слухи, напоминающие позднюю поэзию Эдгара Аллана По. Кто-кто там у тебя умер, ну же.

Рассказывая обо всем жене, А. предварил историю фразой: «Перед тем как я расскажу тебе это все, я хотел бы попросить об одной вещи. Пожалуйста, отнесись к этой истории как к выдуманной. Как будто я все это придумал. Это очень важно. Если ты не будешь слушать меня так, словно я это придумал, я не смогу сказать ни слова».

– Понимаешь? – спросил А. – Я это сказал ей почему-то.

– Да нормально, – ответила я. – У всех нас были такие истории. Вот у мамы моей тоже была. У пары моих друзей была. Это какая-то общая штука про взросление – с каждым из нас должна случиться апокрифическая история из девичьего рукописного альбома про любовь и смерть, иногда еще и месть.

– А у тебя была? – спросил А.

– А я себе сама такая история, – ответила я. – Только запоздалая. А так – я не помню. Наверное, у меня была обычная жизнь, скучная: слишком раннее замужество, ребенок в двадцать четыре, многолетние страдания по поводу проебанной судьбы, ведь я так хотела заниматься чем-то другим – другим чем что? Я же училась в престижном колледже искусств – а вместо искусств в итоге просто ходила в офис и помогала более удачливым дуракам придумывать рекламу. Реклама скучная, почти ничего не помню. Хорошее дорогое либеральное образование, психотерапия семейных травм до запрета – мама-эмигрант, дедушка-алкоголик, развод родителей в мои трепетные тринадцать. Я тогда травилась валерьянкой. Нет, ничего такого. Никто не умирал. Быстро прошла жизнь. Послежизнь как-то помедленнее двигается.

– Ну, кто-то умирал же, – не поверил А.

– Бабушка разве что. Но это совсем другое.

Бабушка осталась и не уехала с мамой. Когда она стала умирать, мама полетела к ней. Она даже ушла с работы; рассчитывала, что все затянется на полгода-год, но все прошло быстро, вежливо, уважительно. И все равно страшно.

Видимо, ты не хотела, чтобы мама долго находилась среди всего, от чего она бежала.

Или что-то другое – бабушка не общалась с мамой с моих пятнадцати, когда узнала, что мама стала жить с женщиной. До этого я периодически приезжала к ней в гости, но не настолько часто, чтобы мы смогли стать близкими людьми (при жизни).

– Бабушка – мой единственный по-настоящему мертвый родственник. Именно к ней я мысленно обращаюсь, когда я к кому-нибудь мысленно обращаюсь, – призналась я. – Но это все про попытку нащупать связь, которой мне не хватало при жизни. Я думала, что, если мы обе умерли, у нас получится как-то связаться друг с другом. Может быть, настоящая я после смерти и правда общается с бабушкой, и они вдвоем где-то сидят под грибочком в чистом полюшке и гоняют морковные чаи. Но в таком случае это все ужасающе несправедливо – ведь есть еще и я, отрезанный ломоть никогда не испеченного пирога.

– Ладно, – сказал А. – Ты не поймешь, я не смогу объяснить это через бабушку. Но, короче, пока ты скакала по лесам, выслеживая ктиков, появилась она. V, человек-конфета, девочка-клубника, ей так и осталось шестнадцать. На мой нынешний взгляд – абсолютный, полнейший ребенок, школьница, Лолита. Я встретил ее в пустом бывшем торжественном зале федерального суда – там, где Комитет. Я спустился туда за бумагами – мы все помнили, что там лежит множество бумаг, поэтому, если была нужна какая-то бумага с данными, просто шли туда и находили ту самую бумагу. Искал бумагу, а нашел ее. И моментально узнал – ее невозможно было не узнать, потому что она была сконструирована моей памятью. Она сидела в этом пустом зале на деревянном стуле с щербатой спинкой, и было понятно, что ей не хватает рояля, ей почему-то был нужен рояль.

Подошла, зло сверкнула глазами, как нож. Сказала: ты такой взрослый стал, странно. Я смотрел на нее, смотрел и смотрел: последний раз я видел ее в семнадцать, а мне уже десять лет как тридцать восемь. Моя память была лучше меня самого – я думал, что не помню ее такой, какой я ее помню.

Прищурилась, сказала:

– Подбородок нормальный. Это в будущем пластические операции делать научились? Ты практически в том возрасте, в котором я собиралась тебя бросить. Но мне придется хорошо подумать.

– Так, – сказал ей А. – Этого не может быть.

– Я тоже так считаю, – ответила она. – Уверена, что это какая-то ошибка. Давай меня уберем. Я всю жизнь ненавидела технологии. Поэтому меня невозможно восстановить при помощи того, что я ненавижу. Я невосстановима. Я думаю, что я на самом деле не человек. Я забытая греческая богиня невосстановимости. И имя мое Анэпанафора.

– Невероятно, – сказал А. – Поехали.

– Куда поехали? – спросила V.

– К моей жене.

У него мгновенно – вероятно, в режиме моментальной адаптации психики к невыносимому переживанию – сформировалось понимание, умозаключение и решение.

– Кто бы мне сказал это в мои сладкие шестнадцать! – закатила V глаза. – Видимо, всякая первая любовь заканчивается именно так. Мы садимся в машину и мчим к его жене. Зачем? Наверное, знакомиться! Заебись!

А. взял со стоянки первую попавшуюся машину, усадил в нее хохочущую, удивленную, взволнованную, такую юную, похожую на тост со сливочным маслом и малиновым вареньем V – и они помчали через полстраны в дом, где А. когда-то жил с женой.

Тут я заметила, что это слишком уж напоминает мне понятно какую книгу.

– Да, мы ночевали в мотелях, – сдавленным голосом подтвердил А.

– Жажду подробностей.

– Ты стала говорить, как она.

– Еще бы.

– Ты еще не знаешь, какие подробности сейчас всплывут со дна той черной водяной ямы, которая тебе это все рассказывает и в которую я превратился весь целиком. Ночевки в отеле с шестнадцатилетней девственницей, которую я запомнил шестнадцатилетней девственницей, – это полбеды. Точнее, это вообще не беда. И беда даже не в том, что для появления V среди нас было достаточно всего двух человек – меня и моей жены.

– Почему обязательно двух? – возразила я. – Может, отец ее умер и успел до этого скопироваться. Может, ее какие-то одноклассники помнили.

– Нет, – сказал А. – Было достаточно меня и моей жены, потому что больше никто, кроме меня и нее, не знал этой истории.

– Я не понимаю.

– Я ее выдумал, – сказал А. – Всю эту историю. Это выдумка, с начала и до конца. Подробная, безумная, психопатическая выдумка семнадцатилетнего парня. Я выдумал ее, потому что тем жарким, скучным, смертным летом мечтал о том, чтобы со мной стряслось что-нибудь удивительное, странное, травматичное. У всех были биографии, драмы, воспоминания. У меня не было ничего. И я придумал ее, V – во всех подробностях. Я мысленно пережил каждый день с ней. Я даже где-то добыл ее кассеты – в каком-нибудь винтажном магазине, наверное…

– Пиздец, – выдохнула я. – И зачем ты тогда мне это рассказал?

– Потому что я со временем потерял понимание того, была ли она на самом деле или же я ее выдумал. Если выдумал, то я так погрузился в эту потерю, что воспринимал ее как потерю – она и стала потерей. Я сжился с этой травмой, она стала частью меня. Когда мне было уже нормально за тридцать, я начал ходить к терапевту – тогда еще разрешали, – я хотел то ли наконец-то перестать чувствовать боль, то ли обнаружить ее источник. Потом я понял еще более страшное – возможно, она все-таки реально существовала и все это действительно случилось. А я выдумал ее назло. В отместку ей за то, что она со мной сделала, – создала меня, а потом бросила. Раз я оказался ее выдумкой, ее брошенной глиняной куклой – я притворился, что ее самой тоже не было, что это я ее выдумал.

– Странная реакция на травму, – пробормотала я. – Никогда в жизни не думала, что так бывает – когда настолько злишься на умершего, что решаешь, что его никогда не существовало и что он твоя выдумка.

– Да, это был настоящий детектив. Я за всю жизнь так и не смог окончательно выяснить, она существовала или нет. Потому что память моя обо всех этих событиях болезненно, чрезмерно яркая – на уровне флешбэка или галлюцинации. Но сама история – чересчур книжная, подростковая. И правда как девичьи рассказы из старых журналов. А с другой стороны, и девчонка была яркая, она вполне могла саму себя выдумать как такой яркий готический образ – и бойко отыгрывать его.

– Еще, может быть, она не умерла, – вдруг предположила я. – Ну, если она существовала. Просто обиделась на тебя и попросила отца сказать, что она умерла в страшных мучениях. И хотела увидеть, как ты придешь на похороны весь в черном, залитый слезами, с огромным венком пластиковых мертвых цветов – она ведь обожала пластмассу. А ты не пришел. И упустил шанс любви на всю жизнь. А ей сейчас под пятьдесят, у нее уже внуки, наверное. И она до сих пор такая готическая бабулечка в черных кружевах. И давным-давно про тебя забыла. Но однажды ее похищенный дубликат проснется и увидит около своей кровати испуганного семнадцатилетнего мальчика с огромными серыми глазами. Тут-то и начнется настоящее веселье! Слушай, было бы отлично! Мы бы их переженили, этих детей!