Татьяна Замировская – Смерти.net (страница 4)

А нас, конечно же, закрыли.

Почти сразу после того, как мы взломали базу бэкапов и подгрузили себе дубликаты живых людей (дележка новых мертвых – это тоже был, кстати, достаточно вдохновенный, полный творчества и любви период; жаль, недолгий).

Об этом уже давно шла речь. Еще до того, как мы сломали интернет для мертвых, в правовой области обнаружилась неприятная для нас всех дыра: не было понятно, считается ли смерть поводом для двустороннего развода. Законодательно выходило так, что вдовец имел право жениться и все прочее. Но признаётся ли умерший свободным? Или он полностью эмоционально закреплен за своим вдовцом?

Разумеется, после того как вдовствующие партнеры находили мертвым замену, мертвые страдали. Наиболее достойно себя вели те, кто не пытался устраивать козни, ныть и шантажировать, а намекал: давайте вы нам пришлете дубликат себя за тот год, когда мы были вместе? Ведь это теоретически возможно? Мы будем с теми, кого любим и любили, вы тоже – вот и отпустили друг друга.

К сожалению, активировать цифровые копии живых людей строжайше запрещалось.

Но когда мы сломали интернет для мертвых и проникли в интернет для живых, мы тут же это сделали: похитили, активировали и синхронизировали с нами почти все копии. Кого успели.

И вот тогда у меня и возникла проблема, из-за которой все началось. Копия моего мужа тоже оказалась среди похищенных. У дочки копии не было, детей не так давно запретили копировать до психического совершеннолетия (было несколько инцидентов), у мамы тоже (она принципиально отказывалась копироваться), а вот у мужа – была.

Я возвращаюсь домой – а он там. Подходит, руки дрожат. Плачет.

– Я тоже умер? – говорит. – Мы оба умерли? Как, отчего?

– Нет, – отвечаю. – Ты живой, с тобой все отлично. Давай, объясняй, в чем дело.

А он плачет, хватает меня руками и повторяет: как же так, как же так, неужели мы оба умерли? А я думаю: хорошо, что украли последнюю копию, а не все семь.

Муж копировался в январе, тогда я еще была жива. А сейчас конец октября.

А с августа я встречаюсь с А., вот в чем трагедия. Да, у него тоже есть жена среди живых, но – в отличие от моего мужа – она с ним хотя бы общается. Он меня от нее скрывает, хотя я не очень понимаю почему: она наверняка уже давным-давно завела себе кого-то новенького.

А. – настоящий мертвый, а не как я. Мне повезло, что он выбрал меня. По его словам, он подорвался на мине в одной из войн около десяти лет назад. От тела практически ничего не осталось, мозг кое-как поддерживали некоторое время. Потом оказалось, что страховочной выплаты родственникам как раз хватит на копирование. А. помнит свою смерть и считает, что его биосознание продолжилось и перешло в цифровое, потому что он может с ювелирной точностью, до гранулы и мельчайшей тени, вспомнить, как это было с ним. Может, но не расскажет, как я ни умоляла. Тут между нами, конечно, технологическая брешь, теологическая пропасть.

Мы с А. до встречи оба скептически относились к идее любви после смерти. Да, тут возникали пары, но чаще среди старичков или поддельных старичков: это если старичок желал после смерти очнуться в теле поновее, обычно такая коррекция делается за огромные деньги, так что это должен быть крайне богатый старичок. Никто не хочет быть одиноким, это понятно. Вообще, если бы не необходимость бороться с одиночеством, всего этого не случилось бы. Я, как и А., считала, что любовь – это гормональный коктейль, одно из немногих преимуществ биотела, а полная цифровая копия мозга, как бы ни старалась, не сможет синтезировать этот коктейль заново, с нуля, про нового человека – ей придется превращаться в самого бесстыдного бармена во Вселенной и синтезировать уже выпитые до дна коктейли памяти. Омерзительно, правда?

Тем не менее все-таки оказалось, что любовь после смерти возможна. А. считал, что это потому, что он настоящий мертвый, не то что мы. Я возмущалась: я такая же, я помню момент перехода, я помню свое детство, это ведь я! Нет, улыбался А., что бы ты там ни помнила, ты просто цифровой дубликат, и все тут.

– Но почему ты меня любишь, если я просто дубликат? – кричала я.

– Потому что другой версии тебя нет, это единственная! – кричал он.

(Возможно, я хотела бы покаяться. Если бы это и правда было письмом моей бабушке, постарайтесь представить, что оно насквозь прошито, как белыми нитками небытия, мягкой извиняющейся интонацией.)

В общем, у нас с А. все было серьезно. Никто не виноват, что мы встретились после смерти. Я не уводила его у жены. Все, что между нами происходило, никому не мешало.

А теперь все мешает всему, потому что дома – муж, и он по-прежнему любит меня больше жизни, и его копия младше моей на два месяца. И выяснить у него что-либо решительно невозможно.

Он не знает, что я умерла. Это случилось в феврале, а он, мой муж, – дубликат за январь.

Он не знает, что мертвые захватили коммуникации живых и всех нас, возможно, вообще выключат и сожгут сервер к чертям. (Уже шла об этом речь, но опять же протесты, волны возмущения: они не виноваты, вы сами держали их там, как в иммиграционной тюрьме, между бытием и небытием!)

Он не знает, что он – похищенная копия (этих тем более собирались выключить).

Он не знает, почему настоящий он не хочет со мной общаться, – откуда зимнему дубликату знать, что будет весной.

И про нас с А. он тоже не знает, потому что если узнает – умрет от горя. Несмотря на то что его – две штуки, и одна из них (оригинал) не желает со мной общаться.

Я кое-как объяснила А., что нам с мужем необходимо понять, что происходит, и поэтому я какое-то время поживу с ним. Это тоже стоило определенных усилий. Но я очень хотела разобраться.

Муж писал гневные сообщения самому себе (на тот момент нас еще не отключили от интернета для живых, и мы могли писать что угодно кому угодно, не только доверенным лицам из списка). Привет, безостановочно набирал он, ответь мне, это я, в чем дело, братан? почему ты не хочешь с ней общаться? что вообще случилось после ее смерти? ты кого-то встретил? тебе кто-то запрещает?

– Заблокировал! – Муж отвалился от экрана, побагровев лицом. – Сам себя заблокировал! Сукин идиот! Я думал, это технически невозможно! Как ему удалось?!

– Никто лучше тебя тебя не знает! Подумай, с какой стати ты бы сам себя заблокировал.

– От страха, может? – предположил муж. – Я на самом деле ужасный трус. Я каждую секунду думаю, когда читаю новости: скоро дыру залатают, и всех дубликатов живых людей деактивируют, и я исчезну! А ведь я живой! Я вот тут! – и постучал себе кулаком по грудной клетке.

– Больно? – спросила я.

– Очень, – ответил он. – Я понимаю, почему мне кажется, что больно, но тот, кому больно, знает о том, что он – я.

Он и правда, скорей всего, заблокировал сам себя от страха: мы прочитали в новостях, что коммуникация с собственными похищенными дубликатами запрещена и наказывается уголовно, от одного года в тюрьме плюс огромный штраф и полное, пожизненное прекращение услуг копировального центра – даже если ты станешь знаменитым ученым или сертифицированным писателем.

А. продолжал устраивать сцены ревности, я умоляла его потерпеть. Была мысль отправиться в Комитет восстания мертвых и попросить программистов деактивировать мужа, но мне что-то мешало: все-таки дубликат мужа единственный, кто мог помочь мне разобраться в том, почему настоящий муж, с которым я прожила вместе двадцать три года, не хочет со мной общаться.

– Да забей, может? – резонно спрашивал А., когда мы тайно встречались по вечерам в баре его старого друга. – Какое тебе дело до этого? Мы же с тобой вместе, всё. Ты со мной уже. Забудь его. Он прошлое.

Но есть ли у таких, как мы, прошлое?

Мое прошлое живет у меня дома. И мы по утрам читаем новости, хохочем от ужаса и плачем от нежности.

А потом нас закрывают, и все рушится. Умные дома, которые превратились в дома с привидениями (в историю это вошло как smart home / haunted house case), отключили от сети. Голосовые помощники тоже выключили. Мировую сеть разбили на крошечные изолированные кластеры, перешли на спутниковую и кабельную телефонную связь – временные меры.

Выключать нас целиком они боялись, поэтому пытались пока перерезать коммуникации.

Нам грозили репрессиями – написали, что рандомно деактивируют десять тысяч дубликатов, если мы не освободим умные дома.

Мы в ответ напомнили им про Вторую мировую, про гетто-политику, лагеря для беженцев и холокост.

Живые снова вышли на улицы и площади. Мы смотрели стриминги и стонали от восторга. Кого-то случайно застрелил полицейский. Мы ждали пришествия дубликата этого человека с благоговением, но тут правительство объявило, что замораживает программу копирования сознания до момента, пока все не наладится – или пока мы не сдадим захваченные объекты.

Война – значит война. Пускай все умирают навсегда, но мы-то воскресли.

Через пару недель А. поставил мне ультиматум: или он, или муж. Я пыталась возмущаться (в конце концов, он не сказал своей жене про нас!), но он сообщил, что, если я долго буду думать, он найдет кого-нибудь посвободнее, учитывая, что мы активировали около десяти миллионов дубликатов живых людей. Или расскажет все мужу.

– Он тебя не жалел! – кричал А. – Игнорировал! Digital ghosting – это самое жестокое в мире. Особенно когда ты на самом деле призрак.