Татьяна Захаренко – Париж. Мозаика судьбы (страница 1)
Татьяна Захаренко
Париж. Мозаика судьбы
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Весенний Париж. Первые впечатления
Париж встретил их маем. Настоящим, щедрым, даже расточительным в своей красоте.
В самолёте Вера думала, что увидит серое небо, прохожих в плащах, лужи на мостовых — как в старых фильмах, которые она так любила. Но Париж решил иначе. Он встретил их солнцем — лёгким, прозрачным, почти воздушным. Оно не пекло, как тогда крымское, а ласково золотило всё вокруг: мостовую, стены домов, черепичные крыши, которые Вера разглядывала из окна такси, прижавшись лбом к стеклу. Черепица была розоватой, тёплой, будто город только что проснулся и ещё не смыл с себя утреннюю дремоту.
Прохор настоял опустить окна, сказав: «Надо дышать Парижем, а не кондиционером». И Вера была ему благодарна.
Она снова коснулась конверта в кармане. «Приезжайте. Я покажу вам всё. Надя ждала гостей с родины», — написала ей Анна Тенье, внучка Нади Леже. Вера помнила эти строки наизусть. Теперь Париж был не просто городом мечты — он стал целью.
Вера знала о Наде Леже почти всё. Год рождения, цвет глаз, имена мужей, названия картин. Жизнь чужой женщины была у неё в голове как выученная наизусть поэма. А своя — как черновик, в котором половина слов не разобрана.
Она вдруг подумала о Прохоре. О том, что знает о нём до обидного мало. Что он никогда не рассказывает о своём прошлом — не потому, что скрывает что-то страшное, а потому что считает его недостаточно красивым для её мира. Слишком простым. Слишком обычным.
«А если он прав? — мелькнуло в голове. — Если там и правда ничего нет?»
Она мотнула головой, отгоняя мысль. Не сейчас. Не в Париже.
Воздух оказался совсем не таким, как она ожидала. Не выхлопным, не суетливым, а сладковатым, с оттенком цветущих каштанов и свежей выпечки. Каштаны росли вдоль набережных, и их белые и розовые свечи горели на фоне голубого неба, как тысячи маленьких фейерверков.
— Господи, как красиво, — выдохнула Вера, глядя на длинные аллеи, где цветущие деревья склонялись над мостовой. Лепестки цветов падали на тротуары, на машины, на головы прохожих — будто город устраивал собственный парад весны.
Магнолии, под стать каштанам, стояли во дворах — все в розовом цвету, будто кто-то рассыпал облака прямо на ветках. Сирень выглядывала из-за кованых ограждений, и её запах смешивался с ароматом манящего кофе из уличных кафе.
Такси выехало на набережную, и Вера вдруг заметила то, от чего перехватило дыхание. Дома здесь были изящные, с высокими окнами почти в полный рост, в которые заглядывало утреннее солнце. Стекла блестели, отражая голубизну неба и зелень каштанов, и казалось, что эти здания дышат — створки были распахнуты, на подоконниках стояли цветы в горшках, и ветер колыхал полупрозрачные занавески.
— Смотри, — сказала Вера, дёргая Прохора за рукав. — Целые стены из окон.
— Красиво, — согласился Прохор, тоже выглядывая в окно.
— И знаешь, — Вера задумалась, подбирая слова. — Мне это что-то напоминает.
— Что?
Секунду она молчала, вглядываясь в знакомые очертания. Дома с лепниной, кованые решётки балконов, широкие проспекты, открывающие перспективу к воде — к Сене, которая текла неторопливо, величаво, как Нева.
— Так похоже на Питер, — сказала она наконец. — Не буквально, но есть в этом что-то притягательно-узнаваемое. Те же широкие набережные, та же воздушность в архитектуре, те же дома с высокими рамами, та же освещённость. И вода, которая всё отражает.
— Париж и Петербург? — удивился Прохор. — Вроде бы разные города.
— А ты приглядись, — Вера кивнула на проплывающий мимо фасад. — Классицизм. Те же колонны, те же портики, те же балконы с чугунным литьём. Пётр I, когда строил Петербург, ориентировался на европейскую архитектуру. На Амстердам, на Версаль и на Париж, наверное. Вот и получилось похоже.
Она помолчала и добавила, глядя в окно.
— Только здесь — другая вода. Сена — спокойнее, что ли. И свет другой — золотистый, а не северный, прозрачный. И дома дома старше. В Петербурге всё строже, чётче. А здесь — какая-то небрежность, что ли.
— Ты у нас всё замечаешь, — улыбнулся Прохор.
— Я просто смотрю, — ответила Вера. — И вижу.
Такси свернуло на узкую улочку, и парижская архитектура изменилась — стала камернее, уютнее. Дома жались друг к другу, окна стали уже, но всё так же были распахнуты весне.
— Как в раю, — сказал Прохор, когда они вышли из такси у отеля. — Ты только посмотри на это небо.
Небо и правда было особенным — не ярко-синим, а бледно-голубым, с лёгкой дымкой, которая делала его бесконечным, почти невесомым.
Отель они выбрали в Латинском квартале — на узкой улочке, где мостовая была выложена булыжником, а дома стояли так близко друг к другу, что солнечный свет едва пробивался вниз. Но это было красиво по-своему — таинственно, по-староевропейски.
Из открытого окна соседнего дома доносилась музыка — кто-то играл на пианино, негромко, неумело, но очень душевно. Что-то джазовое, старое.
Вера остановилась посреди улицы, закрыла глаза.
— Ты слышишь? — спросила она.
— Слышу. Кто-то учится играть. Пятый раз повторяет одно и то же место.
— Неважно. Главное — это Париж. Узкие улочки, музыка из окон, запах круассанов и цветущие каштаны.
— И голуби, — добавил Прохор, кивая на стаю птиц, рассевшихся на карнизе напротив.
— И как же без голубей, — согласилась Вера, засмеявшись.
Они закинули вещи в номер — маленький, но уютный, с высоким потолком и огромным окном, выходящим во внутренний двор, где цвели магнолия и куст сирени. Вера подошла к окну, распахнула его. Тёплый воздух ворвался в комнату, пахнущий сиренью и ещё чем-то неуловимым.
Она постояла так минуту, глядя на розовые облака лепестков, которые кружились внизу, и вдруг снова подумала о Петербурге. О такой же весне на набережных Невы, о том же свете из квартир — только чуть более северном, чуть более сдержанном.
Она повернулась к Прохору, улыбнулась.
— Идём гулять. Я хочу увидеть Париж. Весь.
— Целый Париж за один день? — усмехнулся он.
— Хотя бы его душу.
Они поехали на метро. Вера не говорила ни слова — она рассматривала пассажиров, читала названия станций, ловила себя на мысли, что она — героиня старого фильма. Может быть, «Амели»? Или «Полуночного Парижа»?
— Выходим, — сказал Прохор, и они поднялись наверх, к свету.
И там она увидела её.
Эйфелева башня стояла напротив — ажурная, невесомая, невероятная. Она не казалась железной — она казалась кружевной, сотканной из солнечных лучей и утренней дымки. Вера замерла. Прохор остановился рядом, тоже глядя вверх.
— Ну что? — спросил он. — Оправдала ожидания?
— Она больше, чем я думала, — тихо сказала Вера. — И одновременно — легче. Как будто её вот-вот унесёт ветром.
— Не унесёт, — усмехнулся Прохор. — Она тут больше ста лет стоит.
— Просто я чувствую себя здесь маленькой девочкой.
Они подошли ближе, прошли под аркой, посмотрели вверх. Вера смотрела и думала о том, сколько глаз видели эту башню. Влюблённые, солдаты, поэты, туристы, парижане, которые каждый день проходят мимо и иногда даже не поднимают головы.
— А знаешь, — сказал Прохор, — я думал, она будет другой. Более грандиозной.
— Эйфелева башня? Да она не может быть другой, — ответила Вера. — Она такой и должна быть. Элегантной. Как сам Париж.
Они не стали подниматься наверх — очередь была слишком длинной, да и Вера сказала, что хочет увидеть Париж не сверху, а изнутри. Пройти по его улицам, почувствовать его дыхание.
И они пошли.
Прогулка по Сене
От Эйфелевой башни они спустились к реке. Сена текла неторопливо — зелёная, спокойная, с маленькими волнами, которые переливались на солнце. По набережной гуляли и сидели люди — кто-то с книгами, кто-то с детьми, кто-то с собаками на поводках.
— Здесь как будто время остановилось, — сказала Вера, опираясь на каменный парапет. — Смотри, дома старые — по двести, а то и по триста лет. А вода такая же, как и столетия назад. И мосты те же.
— Мосты те, да не те, — возразил Прохор. — Войны были, реставрации
— Не важно, — Вера покачала головой. — Важно, что чувство осталось. Что когда смотришь на Сену, думаешь о тех, кто тоже смотрел на неё — вот так же.
Прохор промолчал. Он стоял рядом, засунув руки в карманы, и тоже смотрел на воду.
— Знаешь, — сказал он спустя минуту, — я тебя ревновал в Крыму. К этому твоему Марко Поло. К тому, что ты помнила его. А здесь я чувствую себя спокойно. Потому что здесь мы не ищем. Мы просто есть.