Татьяна Выводнова – Я люблю тебя. Я живу дальше (страница 2)

Скрывать смерть на самом деле бессмысленно – даже маленький ребенок, во-первых, безошибочно уловит эмоциональное состояние родителя и будет переживать, не понимая, что стало его причиной. Во-вторых, будет куда хуже, если он узнает о произошедшем из случайно услышанных разговоров знакомых или родственников: так к чувству потери может добавиться ощущение, что его предали, не доверяют или не принимают всерьез.

Психологи считают, что сообщить о смерти одного из родителей ребенку должен самый близкий человек. Думаю, что это правило касается и вообще любой смерти среди родных и друзей. Нельзя тянуть с разговором и обязательно нужно побыть с ребенком столько, сколько ему будет нужно, чтобы поговорить и дать ему поплакать. Ребенок может начать задавать пугающе рациональные вопросы или разрыдаться, или просто уйти в себя – все эти реакции на первичный стресс более-менее нормальны. С ребенком в этот момент нужно оставаться как можно дольше и по возможности – в тактильном контакте. Нельзя оставлять ребенка наедине с информацией, которая разрушит его привычный мир. Если оттягивать плохие новости невозможно или есть риск, что их до вас сообщит кто-то другой – нужно позаботиться о том, чтобы ребенок не оставался один. На мой взгляд, это правило справедливо и для выросших детей: когда серьезно заболел мой папа, мне было уже около тридцати. В какой-то из дней папе стало лучше, его выписали из больницы, а в шесть утра следующего дня мама позвонила и сказала, что ночью он умер. Я закрылась в ванной и рыдала взахлеб, но рядом в тот момент был муж, который помог мне собраться, сел за руль и мы поехали домой к родителям. Кстати, только потеряв мужа и оказавшись в роли Взрослого-Который-Должен-Все-Решать, я поняла, что закрыться в ванной и плакать, пока тебя не позовут спускаться в машину – это настоящая привилегия.

К сожалению, смерть, особенно внезапная, редко оказывается возвышенной и эстетичной, как в готических клипах – всегда есть какие-то ужасающие своей неопрятностью и обыденностью моменты, от которых детей лучше оградить. Например, я до сих пор помню, как в отчаянии пыталась что-то сделать в первые минуты ожидания “скорой” и пыталась проверить дыхание мужа с помощью зеркальца, как в дурацких романах; выглядело это, думаю, очень глупо. Помню, как тело мужа вернули из морга без личных вещей, даже умудрились вытащить маленькое золотое колечко из уха. Эти и десятки других подробностей для детей совершенно точно были бы лишними, поэтому детали – очень много деталей – в разговорах с ними мне приходилось опускать, чтобы не превратить их воспоминания в хоррор. История о смерти папы должна была быть такой, которую легко пересказать, ничего не почувствовав, кроме закономерной грусти.

Моим долгом в обрушившейся на нас ситуации было дать понять детям, что все под контролем. Меня штормило, но им было еще хуже – вдобавок к понятным горю, скорби, чувству утраты они наверняка ощущали сильнейшую тревогу и остро чувствовали собственную беспомощность. Ни одному детенышу не выжить без родителей, и хотя бы один из них был очень нужен рядом прямо сейчас, причем именно во взрослой роли – спокойный, мудрый, знающий, что делать, держащий ситуацию под контролем. Поэтому совет, который обычно дают психологи (и которому невероятно трудно оказалось следовать) – говорите о  чувствах, разделяйте с ребенком потерю, но постарайтесь не показывать глубину своих эмоций, если не уверены, что сможете их обуздать в любой момент времени.

Любое соприкосновение со смертью так или иначе приправлено неким эзотерическим, мистическим смыслом – невозможно разом поверить в полное исчезновение того, с кем ты болтал и смеялся еще несколько дней назад. Даже заядлым материалистам, по-моему, очень нужно верить в такие моменты, что жизнь после смерти (любая ее версия, описанная в кино или книгах) существует, иначе зачем это все? Поэтому дети тоже нуждаются в понятном и соответствующем возрасту объяснении произошедшего – что в мыслях и воспоминаниях ушедший всегда остается рядом, и с ним даже можно поговорить, доверить секрет или попросить о помощи. В принципе, и самой себе можно говорить примерно так же. Это не обязательно связано с религией, хотя религиозным семьям тут, наверное, проще.

Работа горя, о которой я так много читала после похорон, одинаково запускается у детей и взрослых. Ребенок точно так же перерабатывает свою потерю и не должен запирать в себе эмоции, иначе разбираться с этим, скорее всего, придется потом у психолога. У нас дома всегда было много семейных фотографий, и я не стала убирать их после похорон, хотя смотреть на них первое время было просто невыносимо. Спустя несколько месяцев старшая дочь попросила снять фото папы со стены в детской – как я сейчас понимаю, первый шок отпустил ее позже, чем меня, и вот это «невыносимо» накрыло ее не сразу. Еще примерно месяца через четыре дети попросили достать фотоальбомы со снимками из отпусков тех времен, где все еще живы и вместе. Мы спокойно посмотрели их, повспоминали, как было тогда тепло и здорово; плакать никому не хотелось. После этого девочки несколько раз просили рассказать им истории о том, как мы с папой познакомились, как поженились, как жили до их рождения. Еще старшая несколько раз переслушивала  по кругу песни мужа (у него была своя группа и недолгая карьера местной рок-звезды).

Стратегия и тактика общения с детьми на тему пережитой утраты были только моей ответственностью, и никто – ни бабушки, ни другие родственники, ни посторонние люди  – не должны были говорить совершенно противоположные вещи из соображений “я лучше знаю, как правильно”. Естественно, в первое время разговоров о случившемся было не избежать – во дворе с друзьями, в школе или садике, –  и к этим разговорам нужно было готовить и самих детей, и их окружение.

“Когда не стало моего мужа, дочери было пять лет, – рассказывает Татьяна, согласившаяся поделиться своей историей на страницах книги. – Я с самого начала решила быть честной, но говорить с ребенком максимально просто и понятно – папа умер, папы больше нет. Эту же позицию я донесла до всех, с кем ребенок так или иначе соприкасался – тренер, учителя, знакомые и близкие. Но несмотря на все мои старания и предупреждения, одна из учительниц рассказала дочке свою версию – что папа стал ангелочком и теперь смотрит на нее с небес. А это очень неправильно, на мой взгляд – ребенок начинает воображать сначала папу, который где-то есть, потом обижается, что папа не приходит и думать, что в чем-то провинился. В общем, у нас получилась долгая и сложная история – дочке очень хотелось ухватиться за рассказ авторитетного взрослого и поверить в ангелочка, и все это растянулось на несколько месяцев слез и регресса”.

Есть расхожее мнение, что маленькие дети переносят потерю легче и вообще мало что понимают, однако это не так. Дети реагировали действительно очень по-разному – старшая, всегда бывшая папиной дочкой, горевала сильно и долго, младшая приняла случившееся более спокойно и больше волновалась за то, как мы вообще будем жить дальше, но обе они задавали вопросы о случившемся и проговаривали то, что их заботит.

“Самый сложный период для проживания травмы – довербальный, когда ребенок очень хорошо чувствует, что случилось что-то плохое, но пока не способен выразить это словами,  – рассказывает Тамара Богатина, психолог и игровой терапевт. – Ребенок не может никому сообщить о том, что переживает, и ощущает беспомощность. Вообще, в дошкольном возрасте такая тяжелая ситуация, как потеря родителя, переносится очень остро – у ребенка в это время активно формируется мозг, настраиваются процессы коммуникации, и вот такая травма может надолго выбить его из “нормальности” и даже затормозить развитие. Помимо возраста, есть и другие факторы, способные усугубить травму – например, если ребенок постоянно один, взрослые заняты своими проблемами и не понимают, что ему тоже трудно и нужно с кем-то делиться. В этом смысле проще тем, у кого есть братья и сестры – дети рано или поздно начинают друг с другом что-то обсуждать и друг другу немножко помогать пережить случившееся. И еще может сказаться “наслоение” стресса – например, если ребенок переживает утрату, и при этом у него плохие отношения с детьми в садике, или травят в школе, или семья после случившегося переезжает и он оказывается в незнакомом месте, без привычного окружения. Все эти ситуации не сравнятся, конечно, с потерей родителя, но тоже требуют сил, и травмированный ребенок может рано или поздно начать “не вывозить”.

Цикл горевания у детей, как и у взрослых, в среднем занимает год. Ускорить этот процесс, к сожалению, нельзя, но можно и нужно удостовериться, что цикл переживания горя вообще идет. Иногда дети, не желая расстраивать близких еще больше, запрещают себе чувствовать боль, как бы “замирая”, или стремятся взять на себя роль защитника и помощника для мамы, опять-таки задвигая собственные чувства куда-то очень глубоко и не позволяя им выходить наружу.

“Любое состояние ребенка, потерявшего родителя, можно назвать нормальным, если оно содержит некую эмоциональную динамику, – говорит Тамара Богатина. – Он может злиться, кричать, стать, что называется, неудобным, проявлять агрессию – все это говорит о том, что внутри него продолжают жить и работать чувства. Причем взрослые часто считают неправильной как раз-таки повышенную эмоциональность – крики, истерики, ругань, – и могут такое поведение даже стараться пресечь, но так делать точно не стоит. Гораздо более тревожный симптом – если ребенок не задает никаких вопросов, не пытается поговорить, очень мало плачет или не плачет вообще. Здесь нужно доверять своей взрослой интуиции, просто сканировать состояние ребенка и если кажется, что он какой-то не такой – замерший, тихий, как будто в нем жизнь спряталась куда-то глубоко – то не надо думать, что все в порядке, просто он где-то внутри себя это все переживает. Ребенок как раз не должен переваривать все в одиночестве   – таким образом теряется его контакт с внешним миром, с близкими, и такая заморозка ни к чему хорошему в дальнейшем не приведет, это как раз такая травма, которая может повлиять на всю жизнь и с ней нужно будет разбираться с помощью психолога или психотерапевта”.