Татьяна Воробьёва – Рисунок по памяти (страница 67)

— Он вытащил меня, но его самого конь не пожалел, — продолжил рассказ Зейн, глубоко вздохнув, — Удар пришелся в голову и был смертельным.

Простая констатация факта, но у Хадиже мурашки пошли по коже, представляя себе Зейна — подростка и мёртвого брата, в пустыне наедине с разъяренным конем.

— Что было дальше? — шепотом спросила она.

— Нас нашли конюхи. Озазу уже не могли помочь, а меня увезли в больницу. Диагностировали перелом ключицы и сотрясение мозга.

— А твой отец? Неужели он выгнал тебя из дома после этого. Ты же был не виноват! Просто несчастный случай! — воскликнула она.

— Сначала, после выздоровления, меня просто отправили учиться подальше от дома. Подкупленные моей матерью конюхи, рассказали историю о том, что жеребец просто сбежал из конюшни, а Озаз вместе со мной поехал на его поиски.

— Сначала? — нахмурилась девушка.

— Недаром говорят: «Неправда иногда побеждает, но быстро исчезает».

Сумрак. Только отблески факелов по стенам, восточная мелодия и аромат благовоний окутывают всё вокруг. Красавица в полупрозрачном восточном костюме танцует перед ним, умело попадая в ритм музыки. Молодой человек сопровождал любое её движение взглядом, в котором горело желание, хотя сама поза, в которой сидел говорила о расслабленности и некой лени. Зейн уже думал присоседиться к женщине, когда голос отца разрушает атмосферу волшебства.

— Зейн, я ищу тебя по всюду, а ты снова прохлаждаешься здесь, — на лице мужчины появляется брезгливое выражение лица, — Я давно говорю твоей матери, что пора искать тебе невесту.

— Ас-саля́му але́йкум, отец, — поприветствовал старшего молодой человек, — Прости, но тут я полностью согласен со своей матерью, я не желаю женится.

— Жениться ты не хочешь. Делами заниматься тоже. Зейн, тебя заботит только это, — мужчина обвел рукой помещение, — Танцы, веселье.

— Что в этом плохого, отец. Аллах, велел людям радоваться жизни.

— Всевышний велел верующим радоваться Его щедрости и Его милости, коими являются Коран и Ислам, потому что они есть самый большой дар для человечества. Что же касается временных утех этого мира и его недолговечных благ, то ликование и безудержная радость по их поводу губительны. Я думал, что, когда ты закончишь обучение, то станешь моей опорой в делах как… — голос Табита затих.

— Как Озаз, — закончил за отца Зейн.

Душу привычно кольнуло болью потери, а горечь вины расползлась по языку.

— Я не он, отец. Мне противно заниматься лошадьми, — Зейну было не просто противно.

Каждый раз, когда он оказывался рядом с конюшнями, он словно заново переживал тот проклятый день, и каждое воспоминание заставляло всё его существо содрогнуться.

— Я не желаю лезть в круги власти, где практически за каждым скрывается лицемерие. Я бы хотел открыть клуб, такой, как этот.

— Клуб? — фыркнул Табит, — Рассадник харама и праздности. Это недостойное занятие для члена нашей многоуважаемой семьи. Озаз бы себе такого не позволил.

Ладонь Зейна сжалась в кулак. За прошедшие четыре года не было и дня, чтобы отец не вспоминал старшего сына. А что еще хуже, не сравнивал Зейна с ним.

— Отец, давайте не будем, — склонив голову, тихо сказал молодой человек.

— Я до сих пор не понимаю, зачем он пошёл вслед за этим проклятым конем, — вздохнул Табит — К тому же, взяв с собой тебя. Зачем?

Сердце в груди Зейна забилось сильнее. Всё это время чувство вины, вместе с ощущением стыда, подтачивали душу Зейна, заставляя мучиться кошмарами, где вороной, словно сама ночь, жеребец нёс смертельно бледного Озаза куда-то в глубь пустыни, а Зейн не мог их догнать, как бы не хотел, потому что пески затягивали его, подобно зыбучим, всё дальше и дальше, пока он с немым криком не просыпался, в холодном поту.

Только обещание, данное матери, знающей о крутом нраве мужа, заставляло Зейна молчать и поддерживать эту ложь, но сегодня все вдруг стало невыносимым. Зейн ощущал эту разрушающую силу вины и ненависти — ненависти к себе, к Озазу, к матери, ко всему миру. Ладони похолодели, а пульс всё не унимался. Зейна словно лихорадило, и он практически не слышал себя, не слышал, как пересохшими губами тихо произнес:

— Это я вывел того жеребца из конюшни. Я не справился с ним, и он понес меня в пустыню, а Озаз… Озаз спас меня.

Сказанные едва слышным шёпотом слова вызвали бурю, способную снести города. Способную разрушить стены их и так покосившегося дома. Столько проклятий Зейн больше не слышал в свой адрес никогда. Табит даже несколько раз порывался ударить сына, но в последний момент останавливал руку. Хотя лучше бы избил до полусмерти, тогда, возможно, ненависть к себе стала бы чуть меньше.

Он ушёл из дома в тот же вечер, взяв с собой только одежду, документы да сбережения матери, которые она всунула ему в руки, чуть ли не на коленях умоляя взять их. Ушёл и всё.

Пока он рассказывал, иногда замолкая на минуту или две, они прошли несколько залов и поднялись на смотровую площадку Института. С крыши открывался великолепный вид на Сену, Нотр-Дам де Пари и статую Святой Женевьевы — покровительницы города, но Хадиже сейчас было не до красивой панорамы Парижа. Она чувствовала, как её трясло, но не от холодного ветра, а от всей этой истории, трагическими и несправедливыми картинами прокручивающимися в голове. Плохо, когда ты не помнишь себя, свою семью, но ещё хуже, когда твоя семья от тебя отказывается.

Зейн стоял чуть в стороне, рассматривая пейзаж, но на самом деле был всё ещё погружён в свое прошлое, о котором старался не вспоминать столько лет. Казалось, старые раны и обиды давно забыты, но стоило их задеть, как снова заныла душа. Вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение к своей руке. Пальцы Хадижи, тёплые и нежные, переплелись с его и крепко сжали. Он посмотрел на неё, а она — на открывающийся с крыши вид. Зейн был благодарен ей за эту немую поддержку, за печаль, возникшую в её глазах по мере его рассказа. Ему так хотелось притянуть девушку к себе, эту упрямую, странную, строптивую красавицу, что заставляет его ломать свой привычный мир и смотреть на него по-другому.

— Давай спустимся в кафе? — нарушил он молчание.

Хадижа тут же отпустила его руку, отошла в сторону, словно смутившись своего порыва.

— Да, — кивнула она.

Они спустились на десятый этаж, в кафе; как раз в тот зал, где и была стена с алюминиевой мозаикой. Меню привлекало знакомыми восточными блюдами, но аппетита совсем не было.

— Ты голодна? — спросил Зейн.

— Нет.

— Тогда кофе? — предложил он.

Хадижа неопределённо повела плечами, наблюдая как светочувствительные диафрагмы с помощью расширения и сужения, регулируют освещение в помещении, оставляя на полу и стенах причудливые геометрические узоры.

— Так ты никогда с ними больше не встречался? С матерью? Отцом? — спросила Хадижа.

— Мама умерла, когда мне было двадцать три, — ответил Зейн, гипнотизируя кофе в небольшой кружечке, принесенное официантом, — А отец как — то он был на открытии моего первого клуба, чтобы ещё раз напомнить, что я позор семьи.

Хадижа вздрогнула. То, что случилось с Зейном, роднило их. Давало ту эмоциональную ниточку, чтобы он стал понятнее, перестал быть таинственным египетским принцем, а превратился в человека, способного понять её.

— Мне очень жаль, — тихо произнесла она, слишком хорошо понимая, насколько пусты эти слова.

Пальцы нервно скомкали салфетку на столе, но были накрыты его теплой ладонью.

— Спасибо, Хадижа, — голос был хриплым, но на губах возникла улыбка, — Но это дела давно прошедших дней. И я рассказал тебе это все не ради того, чтобы ты пожалела меня, а чтобы дать тебе понять, что семейные узы — это одно из самых дорогих, но, при этом, хрупких нитей. Твоя мать, — Зейн вздохнул, — она не ценила этих нитей. Они мешали ей, словно паутина, но я не хочу, чтобы с тобой сейчас происходило то же.

— Я…

— Запуталась? — скорей больше подтвердил, чем спросил мужчина, — Понимаю. И я не прошу тебя в секунду стать другой. Даже больше, я хочу, чтобы ты осталась собой, именно такой, какая ты есть. Не чувствуешь в себе желание носить хиджаб и молиться пять раз в день, это твой выбор, но и ночные гулянки, наркотики и тюремные камеры — не совсем твоё. Я прав?

Хадижа утвердительно кивнула.

— Единственное, что я тебя прошу, это не обрывать связи, не отказываться от семьи, до конца не поняв свои чувства. Не отказывать от… меня, — голос Зейна снизился до шёпота, а девушка вздрогнула.

От его голоса, взгляда и прикосновения по телу проходила тёплая волна. С его словами Хадижа тоже не могла не согласиться.

— Хорошо, я позвоню отцу и, обещаю, громких заявлений о том, что я ухожу из семьи, не будет, — неловко пошутила она, пытаясь сбросить наваждение.

— Я рад, но, как я полагаю, возвращаться домой ты не собираешься?

— Нет, — убрала свою ладонь из его Хадижа, спрятав руки на своих коленях, — Мне нужно еще побыть самой по себе.

— Почему-то я так и думал, — облокачиваясь на спинку стула, улыбнулся Зейн, вытащив что-то из кармана и выкладывая на столешницу.

— Что это? — с непониманием она посмотрела на небольшие ключи.

— Ключи от твоей квартиры.

— Моей чего?! — округлила глаза Хадижа.

— Квартиры. Поехали, — встал Зейн из-за стола, расплачиваясь по счету и забирая ключи назад, — Сейчас все увидишь сама.