Татьяна Викторова – Бедные родственники (страница 3)
– Дача есть? – спросил он смущенную Анну.
– Нет, не держим, нам, знаете ли, некогда.
– Ну, тогда держите, это вам.
– Берите, берите, – сказала его жена Люба, – это наше, сами вырастили.
Сев за стол, Анна растрогалась. После ресторана, где все было красиво, но как в замедленном кино, все торжественно, немного чопорно, а здесь, на природе, у нее закружилась голова от воздуха и от радушного приема.
– Знаете, мне это напоминает мое детство, когда родители к соседям ходили, а соседи – к нам, – призналась она. Потом, придвинувшись к Гале, виновато шепнула: – Я вчера лишнее сказала, ну насчет подарка, не надо было говорить.
– Да брось ты, проехали же, ешь, давай, свои все, родня все-таки.
В маленьком домике Самариных Анна разглядела новенькие подушки и покрывало, которое Нина Ивановна купила им в подарок. Но об этом Анна, конечно, не знала. Приятная расцветка бросилась в глаза, и она залюбовалась обновками: – Какие милые подушечки у вас на даче, – сказала она.
– Правда нравятся? – обрадовалась Нина Ивановна.
– Очень даже!
Нина Ивановна с гордостью взглянула на дочь и зятя, словно говоря: «Вот видите, а вы меня осуждали за подарок».
А потом были песни. И анекдоты от Сергея. И все смеялись. И Павел громче всех.
Уезжать собрались уже за полночь. – А то оставайтесь, – предложила Галя, – в тесноте, да не в обиде.
– Да поедем домой, и так хорошо погуляли… Но обязательно к нам в гости! – попросила Анна.
– У мамы скоро юбилей, так что заранее приглашаем, – сказала Галина.
– Ой, теперь буду думать, что подарить, – озаботилась Анна.
– А ты не думай, что подарите, то и ладно, – заметила Галя, – мы дареному коню в зубы не смотрим.
Уже когда ехали по ночному городу, Павел сказал: – Такой праздник шикарный получился, а все благодаря Самариным. Так что зря ты: «бедные родственники, бедные родственники». Никакие они не бедные, они веселые, а значит богатые.
Глубокой ночью вся семья Самариных спала на даче, уместившись в небольшом, но уютном домике. И лишь пес Арчи иногда поднимал голову, прислушиваясь к посторонним звукам. И несмотря на то, что он был маленьким и совершенно не внушал никакого страха, готов был при любой опасности кинуться защищать своих домочадцев, свою семью. Не просто кинуться, а «порвать» всех, кто посягнет на счастье семьи Самариных.
Тридцать три копейки
– С вас еще тридцать три копейки…
Продавец, миловидная, пухлощекая девушка, терпеливо смотрит на покупателя. Здесь, в маленьком магазинчике, приютившимся на первом этаже четырехэтажного дома послевоенной постройки, дожившей до 80-х годов, можно было купить самые ходовые продукты для того времени.
– Здесь не хватает… надо еще тридцать три копейки, – повторила продавец, посчитав деньги, которые ей подал покупатель.
Мужчина, в сером пальто и меховой шапке, покачиваясь, держался за прилавок. Наконец понял, что от него требуется и поднял указательный палец вверх и стал шарить по карманам. Делал это медленно, тщательно рылся во всех карманах пальто, пиджака, брюк.
А продавец ждала. Она сразу заметила, что мужчина был «под мухой» – так обычно говорила старшая сестра миловидной продавщицы.
Не найдя денег, покупатель хлопнул по карманам, и на лице у него появилось разочарование. В его авоське уже лежали консервы, пачка пельменей, хлеб, пачка чая и макароны.
Майя, так звали продавца, хотела, чтобы мужчина скорей рассчитался и покинул магазин.
– Не мой день нынче… на копейках погорел… – он развел руки в стороны и подал хлеб обратно продавцу. – Останусь без хлеба…
– Хлеб стоит двадцать две копейки, – сказала Майя.
В сложившейся ситуации ей стало неловко. Мужчина не был похож на человека, который употреблял каждый день, да и одет был вполне прилично. Но вот это его «под мухой» – портило всю картину.
Он вздохнул. – Ну, нету у меня тридцать… тридцати… три копейки…
– Хорошо, завтра занесете недостающую сумму, – сказала Майя, увидев, что вошли покупатели.
Она их быстро обслужила, а мужчина стоял в стороне и что-то бормотал под нос.
– Не понял, – сказал он, когда покупатели вышли.
– Идите, пожалуйста, – сказала Майя, а тридцать три копейки завтра занесете…
– Долг значит? Понял! Завтра приду с тридцати… трёми… тридцатью и еще три копейки.
Он даже заикаться стал.
– Да идите вы уже, ничего не надо приносить, вы ничего не должны, – сказала Майя, стараясь избавиться от покупателя.
Заведующая Ольга Ивановна, услышав его бормотание, заглянула в отдел и сразу определила степень трезвости покупателя.
– Что значит, ничего «не должен»? Тебе что, тридцать три копейки не деньги? А если бы он три рубля должен был… тоже бы простила?
– Пардон, что за шум, а драки нет? – спросил покупатель.
– Так, давай-ка отсюда, пока милицию не вызвала, укатают тебя на всю ночь, чтобы проветрился. – Командным голосом заявила заведующая. Ее высокая прическа, как башня, возвышалась на голове и слегка покачивалась, когда Ольга Ивановна кого-нибудь отчитывала.
Мужчина вытер глаза. – Мадам, вы жесто… сердая… жёстко сердая… жестб как сердная… вот так… у меня может горе…
– Какое у тебя горе? – с тем же напором спросила заведующая. – Дай угадаю! Жена тебя бросила.
– Нет… нет у меня жены…
– С работы турнули за аморальный образ жизни…
– Нет, я им еще нужен…
Заведующая усмехнулась. – Ну, тогда придумай чего-нибудь… скажи, что бабушка умерла…
– Да! У меня умерла бабушка… – кажется, он даже заплакал.
Майя, услышав, с жалостью посмотрел на него.
– Ольга Ивановна, да пусть он идет домой, может, правда, у человека горе… а копейки… да и ладно, я внесу.
– Эх, Ковалева, добрая ты, смотри, так всю зарплату раздашь…
Заведующая еще раз пригрозила милицией и скрылась в подсобке.
– Да! У меня умерла бабушка… десять лет назад как умерла, – покупатель качнулся, схватившись за прилавок.
Спокойная и сердобольная Майя, услышав признание, покраснела – это так негодование на ее лице появлялось. Она тут, понимаешь ли, с сочувствием к нему, а он разыгрывает их.
– Забирайте-ка свою авоську и идите отсюда, а то и, правда, милицию вызовем…
– Грубо… грубо с советским человеком… ну, да, я ведь должен… завтра я буду у ваших ног с тридцати… тремя… – он махнул рукой, – короче, с меня тридцать копеек и еще три копейки.
Когда дверь за ним закрылась, Майя вздохнула, работать ей еще один день. Ольга Ивановна хоть и ворчала иногда, но, в общем-то, ценила Майю, и с сожалением подписала заявление.
Старшая сестра Римма не поддержала, потому что не понимала, как можно поменять работу в продуктовом на магазин игрушек.
– Ну, ладно бы дети у тебя были, а то ведь одна как перст, а «прешься» в детский магазин… то ли дело на продуктах, это же выгодно. Ой, нет, глупая ты, Майка, хоть и двадцать пять тебе стукнуло.
Сразу после училища Майя немного поработала в магазине игрушек, но это было на время декретного отпуска одной из продавщиц. А потом устроилась в продуктовый. Не сказать, что продавать селедку и прочие продукты ей было в тягость. Нет, она любила свою работу, но в «игрушках» было интересней, как-то теплее что ли.
Эти детские глаза, полные радости, это любопытство… все это ей нравилось. Единственное, не понимала, зачем идти с сыном или с дочкой в магазин, если нет денег. Вот он тянет мамочку за руку и канючит: «купи-ии», а она постоянно повторяет: «денег нет».
Вот этого Майя не понимала. Ну, если нет денег, зачем ребятню в магазин вести, нервы им щекотать. Приходи одна, приценись, а там видно будет.
Или вот, например, отцы… это которые «воскресные папы», тут другая ситуация. Заходит папа с сыном в магазин и мальчишка знает на все сто процентов, что папка купит все, что он попросит, ну или почти все.
И ведь берут отцы. Гордо достают деньги, словно оправдываясь за разлуку с сыном или с дочкой, готовы полмагазина купить.