Татьяна Ван – Тайна Скарабея (страница 8)

– Да, – донеслось из разных углов зала.

– Волшебно, – отметил Ян Матвеевич. – Так вот, я поздравлю вас с тем, что сейчас вы сидите в одном из важных залов Академии в качестве выставляющихся художников. Двадцать один год назад я пришел сюда участником такой же выставки, а сейчас курирую ее. Это большая честь для меня.

Сказав последние слова, мужчина посмотрел на Марину Викторовну и улыбнулся.

– Совершенно заслуженно, – добавила та. – Ян Матвеевич месяц назад занял должность профессора Академии. Добиться таких высот к тридцати девяти годам – большое достижение. Поэтому, дорогие абитуриенты, вам очень повезло. Вы можете получить советы от настоящего мастера своего дела.

Мужчина кивнул в знак благодарности и снова повернулся к собравшимся. Все сидели с каменными лицами, явно не понимая, почему должны выслушивать обмен любезностями между двумя преподавателями.

– Итак, – продолжил Ян Матвеевич, – все организационные моменты чуть позже осветит Марина Викторовна. Я же хочу поделиться с вами своими впечатлениями о каждой картине. Я правильно понимаю, это ваши лучшие работы?

Многие кивнули. Женя воздержалась. Она вообще не могла оценить, какая ее картина лучшая, а какая – худшая. Ей в той или иной мере нравились все. Просто некоторые она любила больше, а некоторые меньше. Порой она восхищалась совершенно косыми работами и нещадно критиковала те, которые другим казались идеальными.

– Понятно, – разочарованно вздохнул мужчина. – Некоторые из них вымученные. Будто их специально старались сделать лучшими, выигрышными. А зря, я вам скажу. Идеальная прорисовка не всегда залог успеха. Академический стиль – это плюс, но иногда так устаешь от него, что сил нет.

Ян Матвеевич сел на приготовленный для него стул, облокотился на спинку и закинул ногу на ногу.

Женя ничего не понимала. Только недавно этот человек, кажется, назвал ее стиль простым и скучным, потому что слишком много в нем «современного искусства», а сейчас он говорит, что устал от академизма.

Женя вновь вспомнила его монолог про Сфинксов и решила, что молодой профессор «слегка не в себе». Глубоко анализировать его слова, по ее мнению, не стоило. Как и изучать облик. В его глаза невозможно было смотреть. Казалось, познаёшь саму бездну, знакомишься с самим адом.

«Он многое о себе скрывает», – решила она.

– В любом случае вы молодцы, потому что сидите здесь. Заявок было больше, чем я рассчитывал. Раза в четыре. Думал, подадутся человек пятьдесят, а нет, вы решили мне прибавить часы к рабочему дню. Пришлось разгребать.

Все в замешательстве молчали. Было совершенно непонятно, к чему ведет профессор и нужно ли испытывать чувство вины. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то начал ерзать на стуле.

Женя вскинула брови. Она все больше и больше недоумевала. На миг даже подумала: «Что я тут забыла?» Но ответ пришел сам собой: «Я мечтала об этом с детства». Хотя не совсем об этом.

– Я привык к честности, поэтому скажу как есть: я примерно знаю, кто получит стипендию и, соответственно, место в Академии. Кандидатов на реальную победу три-четыре, но один из них сильно выделяется. Я просто не хочу никого вводить в заблуждение и говорить, что мы в полном неведении, что не представляем, каким будет будущее, – сказал Ян Матвеевич и, заметив, что многие его слушатели сильно напряглись, уже более расслабленно продолжил: – И всегда помните: лучше всего свою работу можете оценить вы сами. Никакой критики. Будь то профессор или человек с улицы, они понятия не имеют, что вы пережили, создавая ту или иную картину. Поэтому слушать никого не надо. Ни мои слова, ни решения Академии вы не должны воспринимать всерьез. Конкурс – это воля случая. Кому-то везет больше, кому-то меньше. Если вы не получите стипендию, это не значит, что вы бездарны. Нет. Вы все талантливы! Никогда не зацикливайтесь на мнении других – ценнее всего личная оценка вашего творчества. Надеюсь, вы это понимаете.

После монолога, произнесенного в полной тишине, он направился к полотнам и принялся методично комментировать, уделяя каждому не более шести минут: подходил к холсту и сразу говорил, что думает о сюжете, технике, чувственности. Ян Матвеевич изъяснялся очень расплывчато, отчего Женя так и не поняла, какая работа больше всего понравилась этому странному человеку. И все же в душе она лелеяла надежду, что именно ее картина смогла коснуться профессорского сердца. Он назвал ее сильной и неординарной и особенно выделил узнаваемость: «Если Евгения Кац напишет что-то еще в таком стиле, я сразу пойму, кому принадлежит кисть. У этой художницы есть свой голос, это похвально».

Хотя при этом, глядя на Яна Матвеевича, Женя не могла отделаться от мысли, что чем-то он ее все-таки пугает. И дело было не в его жутком шраме… Казалось, воздух, касаясь профессора, менял траекторию движения…

«Такое ощущение, что мы когда-то были знакомы, но почему-то потеряли связь друг с другом», – выходя из Академии, с удивлением подумала Женя.

Она еще несколько минут стояла на крыльце Академии, наблюдая за чайками. Те кружили вокруг Сфинксов и завораживали. Почти что гипнотизировали.

Арсений переговорил с Женей, отложил телефон и устало вздохнул. Нужно было возвращаться к работе. Однако что-то тревожило его, мешало выполнять обязанности. Он проверил почту: от Жюли по-прежнему не было вестей.

– Когда же ты пришлешь еще материалы?.. – выдохнул он, закрывая все вкладки.

Облокотившись на спинку стула и закинув руки за голову, Арсений смотрел на открытое окно браузера. Он сидел в полной тишине, когда внезапно раздался звонок телефона. Вздрогнув от неожиданности и не скрывая удивления, Арсений ответил:

– Привет, Кира. – С сестрой Жени он не общался больше месяца. Когда она вернулась из последней командировки, необходимость заменять ее на занятиях пропала, а вместе с этим исчезли и поводы к перепискам.

– Да, привет, – взволнованно ответила Кира. Ее голос звучал глухо и неразборчиво. Она часто и громко дышала, будто только что пробежала марафон. – Арсений, картина все еще у вас с Евгенией?

Она спросила так просто и обыденно, словно каждый день обсуждала с ним «Дьявольские глаза»; будто недавно они прервали какую-то дискуссию и условились продолжить ее чуть позже.

Арсений, заподозрив неладное, инстинктивно сел удобнее, сильнее прижал телефон к уху и настороженно произнес:

– Да, она у меня. С ней все хорошо.

– Замечательно. Но, боюсь, ее локацию надо менять, – уже более спокойно ответила Кира. Ее дыхание приходило в норму, в то время как Арсений почувствовал, будто ему не хватает воздуха.

– Что? Зачем?

– Тебе ведь Евгения рассказала про нашу тетю? Про Алину? Тебя ничего не смутило?

– Ну, если честно, меня смутило все, – ответил он, не понимая, к чему ведет Кира.

– Картина плохо влияет на людей. Ты ведь не будешь этого отрицать?

Арсений, все больше хмурясь, молчал.

– Тебе Евгения рассказала обо мне и моем состоянии? – спросила Кира и, не дожидаясь ответа, продолжила говорить: – Арсений, я переживаю за вас. И в первую очередь за Евгению. Все-таки она моя сестра. Пока картина у вас, вы в страшной опасности.

Кира говорила медленно и отчетливо. Ее слова были логичны и последовательны. Она звучала вполне адекватно. Казалось, старшая Кац владеет собственными разумом и чувствами. Арсений подумал, что, если бы на его месте была Женя, она бы точно усомнилась, что разговаривает с сестрой. Что-то изменилось в Кире. И это чувствовалось даже на расстоянии.

– Почему ты говоришь это мне, а не Жене?

– Сам знаешь, она не будет меня слушать. Я натворила много плохого и потеряла ее доверие. Но, поверь, все это в прошлом. Я желаю ей только добра. Как вообще можно ненавидеть родного человека? Понятно, что такое даже представить невозможно. Я хочу спасти Евгению и тебя, ведь ты тоже теперь подвергаешься опасности. И ты даже не представляешь, на что способен этот шедевр. Поэтому, Арсений, картину нужно спрятать.

– Ты хочешь, чтобы я вернул ее тебе? – Арсений прекрасно помнил рассказ Жени о том, в каком состоянии пребывала ее сестра в последнее время. Да и тот факт, что сейчас подруга жила у него… Если бы не Кира и ее необузданное желание уничтожить великое произведение искусства, да разве бы Женя вообще пришла к нему со своими вещами? Да никогда!..

– Нет, она мне больше не нужна. Я излечилась.

Арсений поджал губы, пытаясь различить в голосе собеседницы ложь. Но, сколько бы он ни вслушивался, все больше приходил к мысли, что старшая Кац говорит правду.

– Но как?

– Когда Женя похитила картину, было очень тяжело. Казалось, стальные цепи сдавливают горло, намереваясь убить меня. Но вскоре их хватка начала слабеть. Это показалось мне странным, ведь я ожидала другого эффекта. Думала, что отсутствие картины изведет меня, заставит пойти на преступление, на воровство… и даже убийство! Но буквально через пару дней поняла, что цепи слабеют, а через еще какое-то время убедилась – они и вовсе исчезли.

– Зачем ты хотела уничтожить картину? – Арсений не собирался комментировать откровения Киры. Он мог только задавать вопросы. Конкретные, безэмоциональные. Ему необходимы были факты.

Кира молчала. Она не торопилась отвечать или же не могла подобрать слов.

– Ну?

– Я испугалась, когда почувствовала, что эта картина высасывает из меня силы. Однажды и вовсе показалось, что она проникла в мой разум. Она будто приказывала, что говорить и как поступать. Она делала меня злее. В том числе из-за ее влияния я так мерзко поступила с родной сестрой. Эта картина не просто холст и краски. Эти глаза – живые. Там, внутри, что-то есть. Потому что, когда я хотела ее уничтожить, меня будто парализовало. Я испугалась еще сильнее. А потом…