Татьяна Ван – Картина смерти (страница 8)
Женя смяла бумажную салфетку и переключилась на остывающий горький кофе. Он ее не успокаивал. В голове продолжали звенеть вопросы о том, что ей делать завтра. Они не отпускали ни на секунду.
– У меня для тебя сюрприз, – после короткой паузы сказала Кристина и смущенно улыбнулась. – Когда ты позвонила мне и сказала, что приехала в Питер, я сразу подумала об одном важном человеке, с которым ты сможешь здесь встретиться.
В один миг лицо Кристины покинула грусть. Привычное выражение смущения сменилось безрассудным счастьем. Женя даже ухмыльнулась про себя: в этих перепадах настроения была вся Котова. Еще в детстве она за полчаса успевала и поплакать, и посмеяться. Для нее в этом не было ничего удивительного.
– Недавно в «Подписных»[6], около стенда с литературой по искусству, я встретила одного интересного юношу, – как ни в чем не бывало говорила Кристина, улыбаясь все шире и шире. – Это был художник. Выпускник Парижской школы изящных искусств. Улавливаешь?
– Нет.
Кристина приподняла одну бровь:
– Ты серьезно? Художник, который учился в Париже, но сам из Камска. Теперь улавливаешь?
На миг в голове Жени вспыхнуло озарение, но она быстро отогнала от себя бредовую мысль. Потому что нет, неправда, это не мог быть
– Ну? – В нетерпении заерзала на табурете Кристина.
– Арсений? – У Жени перехватило дыхание.
– Марсель! Тот самый Абдулов Марсель, с которым ты меня познакомила, когда мы с семьей жили в Камске. Нам тогда было лет по девять-двенадцать. Я очень отчетливо помню нашу первую совместную прогулку – мы ходили к реке. Ты еще встала на какую-то дрянь, и потом от тебя неприятно пахло. Но Марсель делал вид, что ничего не замечает.
– Пока он делал вид, что ничего не замечает, ты поступила прямо наоборот: сообщила мне, – а заодно и ему, – что, кажется, я вступила в собачьи какашки. Очень мило с твоей стороны.
Женя поджала губы, ощущая, как запылали ее щеки и уши. Стало неловко от воспоминаний и радостно от новостей. И все же… Не Арсений! Ей хватило доли секунды, чтобы понять: она и желает, и стыдится встретиться с ним.
– Прости, я была ребенком…
– Ты старше меня.
– Это ни о чем не говорит. А про Арсения, который вслед за Марселем укатил учиться в Париж, я ничего не знаю.
– И что, Марсель сейчас живет в Питере? – все еще удивлялась Женя.
Этого просто не могло быть! Не было и месяца, чтобы она не вспомнила с теплотой в сердце о друге детства. О том, кто ее вдохновлял и поражал, хотя был старше только на три года.
«Точно, он как раз окончил Академию в этом году, а в Питере у него живет дядя. Кажется, галерист, продает работы современных русских художников. Марсель вечно хвастался и говорил, что настанет день, когда он будет выставляться в галерее дяди. Интересно, и сколько он здесь пробудет?» – подумала Женя.
– Вот такое совпадение, – улыбнулась Кристина и заправила прядь волос за ухо. – Мы с ним немного погуляли.
– Погуляли? – Из-за мыслей, которые напоминали снежную вьюгу, Женя не сразу расслышала слова кузины. Или подумала, что не расслышала.
– Да, он узнал меня в книжном. Подошел, спросил, как у меня дела, и все в этом духе.
– А ты что? – не узнавая своего голоса, задала вопрос Женя. Она начала слегка хрипеть.
– Рассказала, что работаю в цветочном магазине – помогаю родителям с бизнесом. Мне ведь почти нечего говорить о себе. Так, ерунда. А потом Марсель предложил погулять в парке. Он рассказал, что успешно окончил Академию и сейчас приехал в Питер навсегда. Ох, а как он одевается, Женёк, ты бы только видела!
Кристина мечтательно улыбнулась, глядя на потолок, будто именно на нем сейчас демонстрировали наряд, в котором был Марсель в момент их встречи.
– Да, он с детства был модником, – вспомнила Женя.
Пока все дети одевались на рынке, он покупал одежду в торговых центрах. Его родители могли позволить себе такую роскошь. К слову, после того, как их сын уехал в Париж, они перебрались в Москву. Женя не до конца понимала, чем они занимаются – чем-то, что связано с продажами. Впрочем, это не так важно.
– Интересно, как сильно изменились его картины после Парижа? Наверное, стал
Кузина пожала плечами, как бы говоря: я в этом мало что понимаю.
– Я знаю одно: он стал дадаистом[7]. Поискала в Сети, но ничего не поняла, – хохотнула она.
Женя улыбнулась. В этом был весь Марсель – эксцентричный мальчишка, который, видимо, вырос не менее своеобразным юношей.
– Да, есть такое направление в живописи. Предшественник сюрреализма.
Повисла неловкая тишина. Пока Женя пыталась переварить новость, которой ее огорошила Кристина, та мечтательно смотрела по сторонам.
– Марсель не спрашивал обо мне?
– Да, спрашивал. Но на тот момент я ничего не знала о твоих планах, поэтому сказала, что ты успешно учишься на архитектора, что тебе очень нравится заниматься чертежами и что ты нашла себя в этом деле.
«Но это неправда, – с отчаянием подумала Женя, сжав кулаки. – Я не нашла себя в архитектуре, я ненавижу чертежи, и вообще я хочу отчислиться из универа при первом удобном случае».
– И что Марсель?
– Ничего. Кажется, немного расстроился, но промолчал.
Женя прикусила губу, вспоминая, как они с Марселем шли домой после художки и рассуждали о будущем. Тогда Женя сказала ему, что всю жизнь посвятит живописи. После этого громкого заявления Марсель начал относиться к ней по-особенному: откровеннее говорил о художниках, о своем видении этого мира, часто касался вечных вопросов «что есть жизнь, а что есть смерть». Заявив, что она относится к творчеству серьезно, Женя будто бы растопила лед в юношеском сердце. Разочаровался ли теперь в ней Марсель, услышав ошибочные слова Кристины?
«Ну она же не знала, как все на самом деле», – попыталась успокоить себя Женя, хотя прекрасно помнила, как говорила той о своей ненависти к архитектуре. Проглотив обиду и несправедливость, Женя сконцентрировалась на кофе. Говорить с Кристиной отчего-то больше не хотелось.
– Ой, – удивленно воскликнула Кристина, включив свет в комнате.
– Что такое? – спросила Женя. Она стояла за спиной кузины, держа в одной руке рюкзак, а в другой – телефон.
– Родители меня не совсем поняли.
Женя следом за Кристиной зашла в комнату. Помещение без обоев и мебели казалось трущобами или тюремной камерой, а одинокий односпальный матрац у окна только усугублял внешний вид.
– Они принесли односпалку, а не двухспалку, как я просила!
– Хорошо, что есть подушка, одеяло и постельное белье, – улыбнулась Женя. – Крис, не переживай. Я посплю одна. Тебе не обязательно меня охранять.
– Нет, подожди, тут такие условия…
– Здесь тепло, нет крыс и пахнет… пахнет ремонтом, а не свалкой. Все хорошо.
– Женёк, я хотела переночевать с тобой.
– Брось.
Кристина пару минут молчала, не зная, что сказать. Такой подлянки от мамы она не ожидала, хотя надо было бы. Мать всеми действиями показала, что
– В принципе, мы можем лечь боком. Поместимся.
Она произнесла это не из желания провести как можно больше времени с Женей, а только для того, чтобы утром вывести мать из себя. Кристине уже из принципа не хотелось возвращаться в гостевую комнату и пробираться через родительскую кровать к своему дивану. Но Женя отговорила ее от этой затеи, объяснив, что завтра ей предстоит тяжелый день и лучше выспаться, чем всю ночь лежать в позе замерзшего солдата.
Ночь для Жени все равно прошла неспокойно. Она никак не могла уснуть.
Сперва она наблюдала за представлением театра теней: луна на небе светила так ярко, что освещала половину комнаты и создавала с помощью веток деревьев узоры на стенах. А потом пыталась понять, как ей поступить утром, куда пойти и у кого попросить помощи, ведь единственным для нее родным человеком в Питере была Кира. А с ней Женя почти не общалась…
«Сначала нужно обратиться в полицию и заявить о мошенничестве», – решила она.
Но ехать одной в полицию было жутко страшно. Женя понимала, что без поддержки не сможет отстоять свои права.
«Попрошу Кристину пойти со мной и помочь», – нашла выход она.
Женя уже несколько лет говорила на каждом шагу, что стала самостоятельной и больше не нуждается в заботе и поддержке. Она доказывала миру, что ей не нужна Кира; что ей плевать на мать, которая постоянно занята работой. Но на деле Женя себя обманывала: она не прекращала тянуться к другим людям, как к спасательным жилетам. И часто перекладывала на плечи помощников всю ответственность.
Питер пугал Женю. Завораживал, но пугал. Она не понимала город и его обитателей. Казалось, что те, кто живет в Северной столице, на голову, а то и на несколько выше всех остальных. Петербуржцы выглядели иначе. Женя не могла отличить коренного от приезжего, но тем не менее умудрялась принизить себя на их фоне. Еще в автобусе и на улице она заметила, что те говорят не так, как жители Камска. Их речь была культурной, порой витиеватой и безумно красивой. Пока Женя добиралась с вокзала, она находилась в толпе