Татьяна Успенская-Ошанина – Жизнь сначала (страница 20)

Я снова заорал:

— Это моё дело — сдавать или нет. Я не своровал жакет, никого не убил, я за-ра-бо-тал! Это мой труд!

— Халтура!

— Чистоплюйка! — крикнул я зло. — Неужели все вокруг живут только так, как хотят?!

— Человек должен делать то, что хочет, что считает главным! — не заметила она моей злобы. — И жить должен так, как хочет. Жизнь слишком коротка, и нельзя, понимаешь, нельзя ни под кого подделываться… Ну надену я раз, два этот прекрасный жакет, и что? Поверь, ты тут же привыкнешь и не жакет будешь видеть, а меня. — Она уже успокоилась и говорит почти нормально, только глаза у неё печальные: — Ну накупишь мне другого барахла, глупо же, ты же полюбил такую, какая есть, в одном и том же костюме каждый день, значит, тебе не нужно, и мне не нужно, правда? А тогда зачем эти лишние деньги? Жрать? И ты, и я любим картошку, макароны с сыром, оладьи, на это много денег не надо. Умоляю тебя, делай только то, что требуется твоей душе, стань художником. Вот мне подарок — твои картины!

Тоша нехороша сейчас. Без улыбки, она кажется сильно уставшей, слишком бледной, но я растворяюсь в ней и чувствую себя маленьким и всесильным одновременно. Ощущаю запах её волос, всегда, даже сейчас, зимой, пахнущих солнцем, и свежий запах её кожи. Касаюсь её лица и лепечу:

— Больше не буду… это пусть останется… спасибо… люблю. — Оказывается, вслух не произношу ни слова. Во мне, в глубине, плещутся слова, не умеющие озвучиться, я весь наполнен ими, словами благодарности, нежности: я не один в этом мире.

И вдруг вижу: уткнув лицо в воротник своей старенькой тужурки, она плачет. Я ещё в неодиночестве и не понимаю, почему она плачет. Хочу спросить, а слов нет. И меня нет, есть лишь она печальная.

— Что мне с тобой делать? — говорит она. — Я боюсь. — «Чего» — хочу спросить, она опережает меня: — Я была уверена: после этого… ты начнёшь презирать меня и уйдёшь. Так часто бывает. Первое чувство слепо. Удовлетворённое, оно быстро проходит. Мне присниться не могло, что так всё повернётся.

«Как?» — хочу спросить, но покрываюсь липким, противным потом: она принесла мне себя в жертву, чтобы у меня всё поскорее прошло, она не любит меня и никогда не полюбит. Встать и уйти. Кажется, так поступают настоящие мужчины. Не хочу же я оставаться бесплатным приложением к ней, помехой на её пути, может, она ещё полюбит ровесника и построит свою жизнь?! Что же продолжаю сидеть? Хочу перехитрить и себя и её — мол, не понимаю, о чём она?!

«Как «так» повернётся? Это она о том, что я-то сейчас люблю её сильнее, чем любил в первые дни знакомства?!»

— Я боюсь ответственности за тебя перед Богом, — говорит она тихо и тут же горячо продолжает: — Я не хочу от тебя ничего, только стань художником, вот твоя судьба. Я помогу, только стань художником!

Всё-таки встаю, одеваюсь и выхожу из дому. Я не ухожу от неё, нет, от неё уйти никогда не смогу, это я уже знаю, потому что… она не понимает, не знает самого главного: не я без неё, она без меня не может жить, она беспомощный, никем не защищённый ребёнок — ни родителей, ни детей, ни братьев, ни сестёр, я один у неё, и, уйди я от неё, она погибнет! Пусть она не любит меня, я люблю её за двоих.

Сыплет мелкий колющий снег. Я иду к Муське. Зачем? Не знаю. Только тогда, когда уже вхожу к ней в дом, понимаю, зачем пришёл: увидеть, какая она — защищённая, стойкая, уверенная в себе и как она любит меня!

— Ты?! — круглит глаза Муська. — Я случайно дома. Как чувствовала, не пошла на свидание. Заходи. Ты чего такой?

— Какой?

Мы стоим на лестничной клетке, около окна, я не хочу заходить в Муськин дом, я не люблю ковров, хрусталей, острых углов гарнитуров. Фонарь далеко, и до этого окна доходит лишь его блёклый отсвет.

— Весёлый, — говорит насмешливо Муська. — Выгнала тебя твоя Тошка? С неё станется. Пришёл, чтобы я помогла тебе собрать рассыпанные части? У меня запчастей нет! — Муська показывает мне, как мучается она из-за того, что не с любовью к ней пришёл, а я в её мучение почему-то не верю… Не верю и в то, что она действительно ждёт меня, что любит, и я говорю мягко, как можно мягче:

— Прости, что побеспокоил. Да, мне сейчас не того… Но я пришёл сказать, чтобы ты не ждала моих звонков, я никогда не позвоню, никогда больше не приду.

— Дурак! — говорит зло Муська. — Мне и не нужно вовсе! Я не звала тебя! — Муська шипит, как сковорода, она бы, наверное, кричала и брызгала слюной, если бы мы были не на лестничной клетке. — Что это она тебе пальто не купит, похож на пацана, — говорит зло, — твоя новая мамочка?

Я смотрю в Муськины глупые глаза, и мне становится грустно.

— Зачем ты, Муська?! Бедная Муська! — говорю я и глажу её по шерстяному пышному плечу. Но шерсть кофты отталкивает меня — руке становится неприятно. И, пока спускаюсь по лестнице, в ушах всё звенит — «дурак»!

Наверное, дурак, но Тоша без меня, дурака, — совсем ребёнок, рядом с Муськой кажется особенно незащищённой.

6

Тюбик к нам всё-таки пришёл, хотя Тоша, я чувствовал, очень не хотела этого. Принёс красные гвоздики для Тоши, бутылку шампанского и торт «Птичье молоко». Это разозлило меня — даже торт достал тот же, какой когда-то с трудом раздобывал для Тоши я. Но Тюбик так улыбался, что я улыбнулся в ответ: «Входи!»

Давным-давно, в самом начале первого курса, у Тюбика с лица исчезли все прыщи, всегда-то он был красив, а сейчас громадный, широкоплечий, с точёными чертами лица, в голубовато-сером костюме, с голубым галстуком и вовсе неотразим. Ничего нет удивительного, что девчонки, как овцы, покорно, стадом, мекая от восторга, бредут за ним и блеют: «Меня возьми!» Он уверен в себе, не мужик — кинозвезда первой величины, властелин мира.

— Зачем столько подарков?! — теряется Тоша. — Мы ничего не празднуем: никто сегодня не родился.

Но Тюбик вроде и не слышит.

— Вы очень похорошели, Антонина Сергеевна, — говорит он вместо «здравствуйте». И я делаю шаг вперёд, механически сжимая кулаки, боясь, что Тюбик выкинет сейчас какой-нибудь неожиданный фортель — например, пригласит её в ресторан, как пригласил после первого урока в нашем восьмом классе, с него, хозяина вселенной, станется, и придётся раскрасить ему физиономию. Но Тюбик, видно, в самом деле вырос и научился соответствовать ситуации: он рассыпается в комплиментах, вполне приличных: — Вы стали ещё моложе! Я не узнал бы вас на улице, совсем девочка. Часто вспоминаю ваши уроки. Если бы вы знали, какую роль сыграли в моей жизни!

«Во врёт! — поражаюсь я. — Это в его-то жизни?! Прямо противоположную науку исповедует он».

— Ваше удивительное видение мира… расширило мой кругозор, — говорит Тюбик. — Ваша глубина и ваша тонкость… я научился разбираться в психологии людей.

— Пойдёмте к столу, — прерывает его Тоша, морщась, хотя, я чувствую, Тюбик говорит правду, особенно насчёт психологии. — Право, зря вы принесли торт, я испекла. Конечно, с «Птичьим молоком» не сравнить, но, думаю, и мой съедобен.

Надо же, она с ним на «вы», молодец! А я ведь не говорил ей, что Тюбик запретил звать его Тюбиком и вообще стал важным.

Тоша в самом деле сегодня ослепительна, в кипенно-белой блузке и в моём жакете.

— Какое у вас впечатление от института? — спрашивает Тоша. — Вы близко стоите к деканату, наверняка в курсе планов руководства по дальнейшему совершенствованию преподавания. С наших времен наверняка всё изменилось. — Тоша строчит без передышки, уводя Тюбика от неуместных комплиментов к вопросам, совершенно её не интересующим, уж я-то знаю, как она относится к руководящим деятелям и к учебным программам. — Вы как раз в курсе и дел студенческих, и дел деканата. Интересно, понимают ли друг друга два таких различных клана?!

Она говорит и раскладывает по тарелкам закуски.

— Крабовый салат, — комментирует она, — куриный салат, балык…

Стол великолепный: на нём все дары председателя и изобретения Тоши. У Тюбика ресницы упираются в брови, он, видно, не ждал такого роскошества, даже ему, уже избалованному застольями, ясно, что стол — не стандартный, и очень трудно ему слушать Тошу, похоже, он едва улавливает слова об институте, зато про балычок и поросёнка улавливает сразу.

— Поросёнка днём с огнём не сыщешь, — произносит он вибрирующим голосом. — Это вы, ребята, расстарались, это вы хорошо придумали. — Он причмокивает, и я понимаю: любит Тюбик пожрать.

На Тошины вопросы он отвечает скомкано. Мол, конечно, кланы разные, но процесс учёбы — единый, никто таланты не зажимает, если даже руководство и захотело бы, он, Валентин Аскольдович, как секретарь комсомольской организации, не допустит этого. Тут Тюбик выразительно смотрит на меня.

— Наоборот, у нас талантам — дорога! — И тут Тюбик красноречиво смотрит на поросёнка и коньяк в моих руках.

Мы пьём коньяк. То есть пьём мы с Тюбиком, Тоша лишь пригубливает. Мы едим поросёнка и балык, и салаты.

Я дуюсь от гордости, уже совсем индюк, — видишь небось как мы живём, складно да ладно. И, чем больше вливаю в себя коньяка, тем больше дуюсь, а пью я наравне с Тюбиком — нельзя же не соответствовать: мужик же я, не могу же я перед Тюбиком выглядеть слабаком?!

Тоша в самом деле хороша — Тюбик не покривил душой! Распущены пышные длинные волосы по плечам, полумесяцем улыбка.