Татьяна Успенская-Ошанина – Бунт женщин (страница 40)
— Что это? — спрашивает мама.
— Руслана, когда вступила с Инной в определённые отношения, дала Инне почитать свой дневник. Инна, конечно, читать не стала, не захотела поднапрячься и сама разобраться, с кем свою жизнь связывает теперь. Захотела бездумно — снова под бич и чужую власть. Но она меня спросила, что ей делать с дневником, я и попросила её снять ксерокс и прислать мне. После этого я восстала против их отношений. Но Инна не захотела слушать меня. Чего тут понимать, мама? Лесбиянка Руслана, вот кто, Иннин «мужчина». Почитай, мама. В чём, в чём, а в честности перед собой Руслане не откажешь. Много чего узнаешь.
Мама выпрямилась и смотрит удивлённо на меня.
— Да, Инна опять жертва, Инна опять раба! — кричу я. — Свобода женщины — ложь, понимаешь? Инна хочет подчиняться. А Руслане нужна власть.
— Что с тобой, доченька? — испуганно спрашивает мама. Бог с ней, с Русланой, что с тобой? Ты совсем больна. Чего ты так боишься?
— Савонаролы, — выдавливаю из себя и плюхаюсь на стул.
— При чём тут Савонарола, он, кажется, жил в пятнадцатом веке.
Не в пятнадцатом… сейчас живёт, только в другом обличье. Глаза и плюющийся искрами костра рот!
Мама обнимает меня.
— Ты горишь?! Ты трясёшься вся, ты совсем больна, у тебя лихорадка. Почему всё так тебя тревожит? Какое отношение к тебе имеет Савонарола, какое отношение к тебе имеет Руслана?
— Общее… — шепчу я, — цепляется… — У меня стучат зубы.
Савонарола, Руслана, герцог Чезаре Борджиа, Нерон…
— Одно и то же… не ходи, мама, к ней, — шепчу я.
Меня поят валерьянкой. Меня укладывают в постель. Четыре руки растирают меня. Два голоса баюкают меня.
— Мама, не уезжай от меня, — сквозь стиснутые сонные зубы наконец выдавливаю я.
— Нет, конечно, нет, я не уеду. Так ты этого испугалась?
— Она больна, — голос Инны.
— Она очень впечатлительна, настрадалась, терпит в себе, а Руслана коснулась болевой точки. — Мамин голос. Мамины руки.
— Мама, не уезжай. Мама…
— Я с тобой, доченька, только с тобой, ничего не бойся, я буду жить для тебя.
— И для себя, мама!
Говорю или думаю? Я уже сплю, и уплывают от меня Шушу с телом водоросли, Люша, отец, Пыж из моего детства со своей горько-сладкой слюной, Савонарола, Руслана.
Виктор рассказал Валентине о том, что случилось, передал мою просьбу, и она вызвалась помочь вернуть отца к жизни.
Валентина не назвала его по имени-отчеству и не воззрилась на него влюблённым горящим взором, как сделала бы Люша, она сказала:
— Хочу есть. — Сказала таким тоном, каким говорят избалованные красавицы.
Она и есть избалованная красавица.
— Покормите меня, пожалуйста, — капризно говорит Валентина моему отцу.
И отец… поднимает голову. Бессмысленно смотрит на Валентину. Наконец на смену отрешённости является удивление.
—
— Зашла поужинать. Гуляла, иду, думаю, почему бы не заглянуть? Я очень хочу есть. Пожалуйста, покормите меня.
— От меня ушла жена, — говорит отец. И кричит: — Никого я не любил, только её. Никто мне не нужен, только она. А она… бросила меня.
— Как я понимаю, она уехала не с мужчиной, а с вашей родной дочерью. Вполне естественно, что она боится за Полю… после такой травмы. Поля до сих пор не пришла в себя. Не думайте сейчас о дурном. Мария Евсеевна никогда не изменяла вам и не изменит, она — глубоко порядочный человек, она — редкий человек, она любит вас, она хочет помочь дочери.
Душ Валентининых слов действует — отец встаёт со стула, на котором просидел сутки, и — оглядывается.
— Врёшь ты всё. Смотри, голый дом, увезла цветы, увезла деревья.
— В другой город?! Она знает, вы заняты, вы можете забыть полить их. Что особенного, попросила подругу заботиться. Вы посмотрите на себя… с лица спали. Когда вы в последний раз ели?
— Знаешь что, посмотри ты, что у нас есть.
— Нет уж, лазить по чужим холодильникам…
Отец идёт к холодильнику сам. Достаёт тарелки с едой — дары Ангелины Сысоевны, аккуратно укутанные плёнкой.
В этот вечер Валентина не ушла домой. Она легла в моей комнате. Утром вышла, когда отец уже уходил на работу.
— Ты придёшь накормить меня обедом? — спросил он от двери.
— Я — вас? Почему? Где это видано, чтобы гостья кормила хозяина? Я не домработница, не уборщица, не служанка… — Валентина потянулась, демонстрируя свою великолепную фигуру.
Отец шагнул от двери к ней.
— Вы опоздаете на работу, — усмехнулась она. — Дверь я захлопну.
— Я дам тебе ключ…
— Не надо. Если я и загляну в гости, то только когда вы будете дома и когда на столе будет обед. — Она рассмеялась и закончила громко: — Вы опоздаете на работу, раз, я опоздаю на почту — мне надо отослать в институт документы, два, меня хватятся родители и найдут у вас, три.
— Они не знают, что ты у меня?
Валентина смеялась так заразительно, что и отец улыбнулся.
— Вы что? Может, вы думаете, они сами доставили меня сюда? Я у Сонюшки, понимаете? Поэтому мне сейчас нужно срочно сматываться к ней. Родители пробуждаются в восемь тридцать и сразу примутся звонить. Сейчас без семи минут восемь, у меня мало времени.
— Обед будет готов, обещаю, я жду тебя в три часа.
— Ну, если будет… — Валентина ослепила отца улыбкой, — может быть, и приду… или позвоню, я ещё подумаю.
Отец пошёл к двери и тут же вернулся:
— А куда ты собираешься поступать? Ты уедешь?
— Обязательно уеду. Поступать буду на химфак в столичный университет, вы, кажется, там учились?
— Как, ты уедешь?! А я?!
Валентина смеялась, закинув отягощённую косами голову.
— Какую судьбу вы предлагаете мне? Сидеть возле ваших колен и смотреть вам в руки: накормите вы меня или нет? Мне нужны моя профессия и мой кусок хлеба.
— Пожалуйста, прошу тебя, поступай в институт нашего райцентра, он всего в часе езды! Я буду приезжать за тобой.
— Вы опоздаете… вы уже опоздали. Обещаю сегодня документы не отправлять.
Когда отец ушёл, Валентина опустилась на стул, на котором он просидел больше суток.
Была ли она влюблена в моего отца? Она не знала. Увидела не блестящего, к какому привыкла за школьные годы, — небритого, жалкого. И именно его небритость и жалкость совершенно неожиданно добрались до самых чутких точек её доброты.
Её первая победа. Он встал и пошёл. Он очнулся.
Не признаваясь никому и прежде всего — самой себе, Валентина хотела быть актрисой.
Не то чтобы она играла каждую минуту своей жизни, нет, конечно, но ей нравилось засмеяться, когда хочется зареветь, начать учить уроки или мыть пол, когда хочется без сил повалиться на кровать…
По натуре робкая, готовая примириться с ситуацией, с обидой, она научила себя не примиряться.