Татьяна Трубникова – Гибель врага (страница 4)

Нора густо покраснела, будто ее ударили хлыстом по лицу. Она беспомощно посмотрела на отца. Тот молчал. Молчал. Молчал. «Что это значит?!!» – прыгали непослушные, сумасшедшие мысли. «Недоразумение»?! Зачем она вообще живет на земле?!». Нора не знала, что ответить женщине. Просто не знала. Она не умела ругаться. Никто ее не учил. Скромная и застенчивая, просто стояла и смотрела на жестокую женщину. Отец молчал, молчал, молчал. Сумки оттягивали онемевшие вдруг руки. В голове Норы стучал вопрос: почему отец не заступается за нее. Почему? Он должен был сказать: «Нет. Ты неправильно говоришь. Это неправда. Чушь. Глупости». Но он молчал. Женщина развернулась и ушла на кухню. «Артур, ты идешь? Чай остынет» – отец невольно дернулся за ней. Нора стояла. Сумки стали вовсе невыносимыми. И неуместными. И вся она – тоже неуместная. Так и не прошла дальше коридора. А там, где-то там, в комнатах, карта мира на стене, старое бабушкино зеркало, ее швейная машинка, огромный письменный стол со скрипучими ящиками, глупые фарфоровые безделушки, репродукция картины Шишкина «Рожь»… старый, любимый дом…

Нора повернулась и вышла из него. Навсегда. Вместе с сумками. Чтоб никогда уже не вернуться.

Слезы градом катились по горячему лицу. Слезы – всю дорогу. Как дошла до станции – не помнила. Едва различала дорогу. В электричках плакала, стоя в тамбурах. Прислонялась пылающим лбом к стучащим замерзшим окнам. На нее, наверное, смотрели люди. Она не видела. Нестерпимая мука разрывала сердце – потому что только так умирает любовь. И жгучая обида. «Недоразумение!». За что?! Разве можно человеку говорить такие слова? Тем более юному человеку?! Как же так – отец – не заступился… Отец – заступился бы. Значит, думает так же, как его женщина? К концу третьего часа слез, почти добравшись до дома, обессиленная, остановилась в проходе между домами. Тут всегда был ветер. Леденящий щеки. Сильный ветер. Он терзал полы ее зимнего пальто, пробирая до костей. Нора ощутила странную пустоту под сердцем. Перестала плакать.

И вдруг поняла, что теперь у нее нет отца. Хотя он, бывший им, жив.

Дома вылила скисший борщ и неизвестно как умудрившееся испортиться мясо. Вымыла судки.

Близился ее день рождения. Нора очень любила это время в природе, когда весны еще нет, но она – будто просачивается исподволь сквозь отяжелевший наст, падает искрами с сосулек, голубеет вдруг развеянным небом… И льется особым, солнечным, зимним еще теплом…

Вскоре она узнала, что квартиру дедушки и бабушки отец отдал старшей дочери новой жены, выписавшись из нее.

Не сказать, что Нора расстроилась. Приняла, как должное. Ведь это не ее отец…

Она пригласила Артура на свой день рождения. Его одного. Потому что мечтала побыть с ним, только с ним. Им было всегда интересно вдвоем. Нора твердо обещала себе, что ничего не будет рассказывать про отца, про то, что до сих пор терзало ее и не покидало мыслей…

Артур явился нарядный, надушенный и сияющий. С цветами. Нора умилилась его праздничным видом. Чмокнула его в губы. Стол мама собрала замечательный. Разумеется, Нора помогала ей. Цветы его еще больше украсили. Мама сказала, что уходит к подруге. Хлопнула дверь. Нора осталась с Артуром вдвоем. Все, как она мечтала. В числе подарков были вездесущие у врачей конфеты и странная маленькая бутылочка – не более десятка сантиметров высотой. На ней было написано: Courvoisier cognac luxe 40% France. Видимо, кто-то привез врачам в подарок из duty free какого-нибудь аэропорта.

Сначала чинно ели, что-то обсуждали, над чем-то смеялись… Зажженное бра на стене лило таинственный и чарующий свет. Тихая музыка. Как раз такая, которая не мешает умной и тонкой беседе. Нора знала, что нравится ее Артуру. Выпили шампанского. Оно расслабило Нору. Есть уже не хотелось. Боль, державшая ее в тисках все время со встречи с отцом, отступила. Нет, она не прошла, только сделала шажочек прочь… Нора никогда не пила, полбокала вина – максимум. И то в редких случаях, как этот, например, день ее рождения. Она, все же, была еще юной. Сразу поняла, что шампанское дало облегчение ее сердцу. Выпила еще. Артур удивленно поднял брови. Удивленно и значительно, тая улыбку. Он над ней смеялся. Она – смеялась тоже. Он считал хорошим тоном не допить и не доесть. Нору это веселило. Потому что она так не считала. Уж если есть вино, его надо допить! Тем более в бокале! А еду на тарелке – доесть! Что за интеллигентские глупости! Хохотала над его серьезным, праздничным видом – до слез…

Расплакалась. Рассказала все про отца. Про неслыханное оскорбление… Он слушал внимательно, вдруг посерьезнев лицом. Комкал бумажную салфетку в тонких пальцах…

Молчал. Нора ждала от него теплых, утешительных слов, чего-нибудь вроде: «Да, плюнь на все. Что случилось-то? Я же с тобой. Все уладится». Но Артур молчал. Рассказала, как любила отца, даже детский сон о золотом всаднике рассказала… И от том, что отец отдал квартиру ее, своей женщины, детям… И что это неважно, потому что она потеряла больше… Артур молчал. Странное чувство охватило ее. Будто слова ее летят в пустоту, будто стоит она на краю темного, необозримого ущелья и кричит в неизвестность и бескрайность… Кричит, а крик – не крик, а шепот… Артур тронул ее за плечо.

«Я пойду» – сказал. Нора замотала головой. Шампанское еще маячило в бутылке. И в его бокале – тоже. «Мы еще не пили вот это!» – скала она, указывая на сувенирную бутылочку с настоящим коньяком, принесенную им. Артур презрительно скривил губы и молча ушел.

Когда за ним захлопнулась дверь, она расплакалась снова. Зачем она все рассказала?! Зачем… Выглядит, наверное, ужасно. Тут кто хочешь сбежит… И бутылочка эта его с коньяком… Смешно и стыдно. Встала, качаясь, поставила ее под стекло, в сервант. Будет ее хранить. На память. Вдруг пригодится название переписать?

Что Артур теперь будет думать о ней? Она сейчас выбилась из его схемы, отведенной ей: умной, тактичной, скромной, интеллигентной девочки. Горько усмехнулась. Ее страстность, ее горе – были неуместны и безразмерны. Они не вписывались в отведенные им границы ее образа… Кроме того, Нора осознавала, что привлекло к ней Артура: сила, клокочущая в ней. А сейчас она была слаба. Бесконечно слаба. Гораздо слабее, чем тогда, в автобусе, когда ее пожалел алкаш… Девочка, о которую вытерла ноги незнакомая тетка, за которую не заступился отец. Обессиленная, беззащитная, убогая. Теперь она бесприданница… Дура! Нельзя было рассказывать. Ах, шампанское! Бросилась убирать посуду. Скорее, скорее все смыть… Чтоб духу этого вечера не осталось.

Прошло недели две, Артур не звонил. Наконец, не выдержав, Нора позвонила сама. Разговаривал как обычно, ровно. Сказал, что уезжал к родственникам. Согласился на следующий день прийти к ней в гости. Нора была счастлива.

Обычный весенний вечер. На балконе еще сугробы, но темнеет уже позже, и солнце, солнце…

Он пришел вовремя, как всегда. Нора хотела броситься к нему на шею, но что-то ее остановило… От Артура веяло холодом. Разговор не клеился. От чая и кофе он отказался. Всего минут двадцать – и он засобирался. Визит вежливости. Чтоб она все могла понять… Нора готова была разрыдаться. Но вида не подавала. «Как же так… как же так…» – стучало в мозгу. «Всё?!».

Проводила его до лифта. Солнце косыми оранжевыми лучами – в высокие, огромные подъездные окна. Шум старого лифта.

Он поцеловал ее в губы – как тонким листком, едва касаясь. Прощальный поцелуй – она, наконец, поняла. Ни слова объяснения.

Лифт увез его. Она стояла.

Через день, не выдержав муки, позвонила ему. Что-то лепетала. Ей хотелось понять, почему? Почему сейчас, почему? Когда ей так больно?! Артур говорил с ней так, будто они были едва знакомы, и он очень удивлен ее звонку. Он же сделал все, чтоб она поняла. Что же еще? Она же не дура? Когда Нора положила трубку, осознала, что действительно – все. Нельзя звонить ему. Он же попрощался с ней – поцелуем…

Через некоторое время они с мамой перемывали хрусталь и всю посуду в доме. Это был их обычный домашний ритуал. Два раза в год – обязательно. «Кровь из носу» – как говорила мама. Нора не особенно любила заниматься этим, но сейчас обнаружила, что мытье отвлекло ее от мыслей об отце и об Артуре. Она немного расслабилась. Один стеклянный кувшин был слишком велик для тазика с водой и уксусом. Нора пошла споласкивать его в ванную. Он был простой, дешевый, толстостенный, с веселыми яркими цветочками на прозрачных пузатых боках.

Нора не поняла, как он выскользнул из ее рук. Старалась поймать его в полете, но оказалось – он уже был разбит. Толстое стекло резануло по руке. Хлынула кровь. Она именно хлынула. С капающей кистью бросилась к маме, в комнату. Подняла вверх руку. Мизинец не сгибался. Крикнула в шоке: «Мама!!! Мизинец!»

Кровь падала на красный ковер.

«Что ты кричишь!» – рассердилась мама. «Иди, забинтуй!»

Нора потом долго плакала. Левая рука ничего не чувствовала, онемев. Назавтра, отодрав бинт, попробовала подвигать мизинцем. Нижняя фаланга не сгибалась. Мама сказала: «Сходи к отцу Артура, в военный госпиталь. Он же хирург».

Нора не хотела идти к нему. Маме не было понятно это ее нежелание. Ей и в голову не приходило, что они с Артуром расстались. Лишь спустя месяц мама настойчиво спросила о нем. Нора тихо ответила: «Ну… просто он Артур…».