Татьяна Толстая – Рассказы тридцатилетних (страница 44)

Он рванул дверь на себя. Это была ванная. На цементном полу сидела женщина. Голова ее была запрокинута кверху, глаза закрыты, длинная белая веревка затянута на шее, другой конец привязан к гвоздю в стене. Газ из зажигалки зашипел, и пламя погасло. Он чиркнул еще раз, но только длинные снопики искр вырывались из-под кремешка. Газ иссяк. На ощупь он ослабил петлю, поддержал готовое упасть тело и, подхватив женщину под мышки, вытащил ее в коридор.

Она дышала, и это успокоило его. Он не знал, как привести ее в чувство, и не потому, что растерялся, а просто ему еще не приходилось вынимать людей из петли, а весь опыт читателя и кинозрителя подсказывал ему только, что надо взять тело на руки и отнести на кровать, а потом дать понюхать нашатырного спирта. Резкий запах аммиака, по всей видимости, обладал способностью оживлять умирающих.

Руки и ноги свешивались вниз, голова запрокидывалась, и он вспомнил, что мертвые и спящие кажутся тяжелее, и понял, отчего это. Просто они не могут помочь нести себя, не обхватывают руками шею, не могут прижаться телом, не ободряют словами. Буданов нашел дверь, ведущую в комнату, толкнул ее коленом и осторожно, опасаясь натолкнуться на что-нибудь, стал искать, куда бы положить ношу. Он не знал, где был выключатель, поэтому пошел вдоль стены, спотыкаясь о стулья. Его не оставлял страх, что женщина вдруг умрет на его руках, и надо бы побыстрее уложить ее и найти нашатырный спирт. Медленно кружил он по комнате, надеясь натолкнуться на кровать или диван, но попадались одни стулья, и вдруг он услышал глухой звук удара о стекло. Он приблизился к этому месту, присел, согнул колени и тыльной стороной ладони нащупал выключатель. Загудел телевизор. Буданов терпеливо ждал, когда он засветится, и вот, выплыл из темноты голубой прямоугольник и сгустился в людей, улицы, дома. Буданов осмотрелся в его пульсирующем свете и увидел диван. Он стоял рядом.

Уложил женщину на диван, звук прибавлять не стал, люди на экране шевелили губами, размахивали руками и в немоте своей казались смешными и беспомощными.

Он не знал ее имени. «Антипова! — сказал он громко, сев рядом и легонько хлопнув по щеке. — Антипова, очнитесь!»

Она лежала на спине, веки припухли, волосы спутаны, по худым ногам гуляли блики от экрана.

Он одернул платье, расстегнул пуговицу на воротнике, провел рукой по ее горлу. Не было похоже, что его только что сжимала тугая петля, и ему показалось вдруг, что она просто притворяется, дурачит его, ломает глупую комедию, и он рассердился, хлопнул по щеке чуть сильнее, а потом и вовсе сильно. Она открыла глаза и застонала, задышала глубже, взгляд ее, устремленный вверх, переместился на стену и остановился на Буданове. Бессмысленный, спокойный взгляд, как у только что разбуженного человека.

И тут же в глазах мелькнул страх, или стыд, или еще что-то столь же сильное. Она подобрала ноги, отскочила в дальний угол дивана и выставила руки вперед, растопырив пальцы. Буданов протянул руку, но она закричала, хрипло, без слов, а лицо ее и в самом деле выразило ужас.

«Успокойтесь, я не трону вас, — сказал Буданов и встал с дивана. — Вам лучше? Может, вызвать врача?»

Она не отвечала и только смотрела на него расширенными глазами сквозь разрозненные пряди. Буданову стало совсем неуютно в чужой квартире, рядом с незнакомой женщиной, в голубоватом свете молчаливого телевизора. Он включил звук, поднял упавший стул, уселся поудобнее и стал смотреть незнакомый фильм.

Там красивая девушка смеялась и обнажала ровные зубы, а смазливый парень тоже скалился в ответ, правда, не так ослепительно. Вот увидишь, у нас все-все будет очень хорошо, — говорил он ей, а она соглашалась: да-да, конечно, я верю, нас ждет только счастье, и так далее. Буданов смотрел и все ждал, когда же им будет хорошо, но не дождался, переключил на другую программу.

Там показывали африканские саванны, а потом южноамериканские льяносы и пампасы, а потом и самые настоящие русские степи, и по всем этим степям бродили люди и звери, и где-то все это было, где-то, но не здесь.

А здесь была чужая комната, обжитая чужими людьми, и чужие вещи, купленные на чужой вкус, и чужая женщина за спиной, и только одно объединяло Буданова и жену покойного Антипова — смерть человека. Это была связь ограбленного и грабителя, обиженного и обидчика, хотя то звено, что связывало их, выпало из цепи, но незримо присутствовало здесь, в этой комнате.

Так думал Буданов, пока его взгляд скользил по экрану, а уши ловили шорохи за спиной, так думал он, и мысли эти не давали ему уйти. Он все ждал, когда Антипова заговорит, когда начнет обвинять его, проклинать, быть может, плакать, ждал и даже не готовился оправдывать себя. Да, виноват он, да, он готов искупить свою вину, и пусть закон признал его невиновным, но все равно, по совести, по неписаной высшей правде, он, Буданов — убийца. Это он убил человека, это он сделал его жену вдовой, а дом его — пустым.

Он смотрел на эту скромно обставленную комнату, на стены с пятнами и потеками, на рассохшийся пол и мучился от жалости и собственного бессилия, от неумения изменить чужую жизнь, и хотелось ему только, чтобы женщина заплакала и заговорила.

«Вам трудно говорить?» — спросил он. Антипова сидела в прежней позе, только руки опустила на колени и голову склонила.

«Если вам нечего сказать, то я, быть может, уйду? Вы больше не будете делать… этого?»

Но она молчала, и он пошел искать телефон, и, позвонив жене, объяснил, что он у Антиповой, да-да, у той самой, и пусть Лена не беспокоится, он скоро приедет. Она спросила, что хочет Антипова, и если она просит денег, то пусть он не обещает много, им, мол, и самим нужны, и вообще пускай он поскорее развязывается с этой некрасивой историей, дома ужин стынет. «Послушайте, — сказал он Антиповой, — послушайте, скажите мне сразу, что я могу сделать для вас? Вам нужна помощь? Может, вам нужны деньги? Я понимаю, похороны потребовали затрат, и к тому же вы теперь одна, помочь, наверное, некому. Ну скажите прямо, я не обижусь». Но она молчала. «Тогда я уеду, — сказал он. — У меня нет времени сидеть здесь и караулить вас. Неужели у вас нет подруг или родственников? Ну позовите кого-нибудь, если вам трудно. Ну… в конце концов, ну, я не знаю. Нельзя так, ну нельзя же…»

Мурлыкал телевизор, за окном пролетел самолет, водопроводная труба взяла вторую октаву.

Буданову хотелось сказать очень много, но он не мог говорить, если никто не отвечал ему, не спорил с ним и даже не соглашался. «Хорошо, в таком случае, прощайте. Мой телефон вы знаете».

Он открыл дверь, вышел в подъезд, спустился на один этаж ниже, но все же остановился, постоял немного, а потом медленно вернулся.

В комнате Антиповой не было, а дверь в ванную была закрыта.

Буданов колебался. Он чувствовал, что его просто дурачат, но цели этой трагикомедии были для него непонятны, и поэтому он не был уверен, так ли это на самом деле. Быть может, и в самом деле, жизнь Антиповой потеряла смысл, и в пустой квартире, в одиночестве ей до того страшно и тоскливо, что существует только один выход.

Шпингалет легко вырвался из древесины. Антипова сидела на краю ванны и тихонько плакала.

«Ну что ты будешь делать!» — сказал Буданов в сердцах. Дернул за петлю, веревка вырвалась из стены вместе с гвоздем. «Где у вас зажигается свет?» — спросил он. Ответа, конечно, не дождался, пошарил по стене, щелкнул выключателем. Поискал глазами, нашел еще обрывок веревки, собрал все полотенца, набралась целая охапка, и вышел со всем этим из ванной. «Можете закрываться», — сказал он.

И снова уселся перед телевизором. Огромные заводы, потоки расплавленной стали, грохот блюмингов и почти ощутимый жар мартенов — все это происходило за тысячи километров отсюда. Экранчик часов сгустил черные цифры. «Пора домой, — подумал Буданов. — И что я могу сделать? Женщину эту я не понимаю и никогда не пойму, наверное… Да, пора идти, Лена беспокоится».

Он думал так, но со стула не вставал, думал так, но знал одновременно, что не уйдет отсюда, не может уйти, покинуть эту незнакомую и непонятную женщину. Запах беды стоял в доме и тревожил Буданова, заставлял его искать выход, искать спасения. Не только для нее, но и для себя. Если она умрет, то на его совести будет еще одна жизнь, и не только на совести, как знать, что напишет она в своей последней записке, кого обвинит, кого проклянет. А ведь скорее всего его, Буданова.

Антипова вышла из ванной, он слышал, как скрипнула дверь, как мягко прошелестели ее босые ноги по коридору, и вот она зашла в комнату. Он обернулся.

В первую минуту он решил, что это другая женщина, потому что Антипова неведомо как успела переодеться. Была она в длинном нарядном платье с глубоким вырезом, волосы расчесаны, и кокетливая прядь падает на висок, а по лицу прошлись пудра, тушь и помада. Не говоря ни слова, она открыла шкаф, покопалась, вынула туфли, обулась. Щелкнула выключателем, скользящим шагом подошла вплотную к нему и, склонив голову набок, улыбнулась так, как могут улыбаться только красивые, уверенные в себе женщины. «Вячеслав Андреевич, будьте сегодня моим гостем. Вы знаете, мне так одиноко».

Буданов медленно поднялся. «Спасибо, но уже поздно, мне надо ехать. Простите, не знаю ваше имя-отчество…» — «Зовите меня просто Катя, — сказала она и легким движением провела пальцем по его рукаву, — а я вас буду звать Слава. И вообще, давай на «ты». Ты очень славный, Слава. Не спеши, останься».