Татьяна Толстая – Рассказы тридцатилетних (страница 11)

Уложив его в поликлиническом процедурном кабинете на кушетку, я ввел ему понижающие давление медикаментозные средства. Я провозился с ним что-то около двух часов, и я снял его криз. А затем, когда давление у него снизилось как следует, отвез его на своем «Жигуленке» в больницу. Ради него я бросил прием. Мало того, так как я был в поликлинике в то время один и получалось, что оставил все свои дела на произвол судьбы, то от главврачихи опосля получил втык. Но я опять поступил бы точно так же, повторись эта ситуация вновь. Долг, святой долг врача для меня главнее всего.

— Остановите его… Что он делает? — обращался я сейчас к нему. Но он, увы, был равнодушен. Как курил сигаретку, так и продолжал ее курить. «А может, это не он…» — мелькнула у меня мысль. Нет, это был он. Прежний, полненький, пухленький, с золотым перстеньком на левой руке и пистончиком-усиками под широконоздреватым носом. Так ничего и не выговорив, он как-то посмотрел на меня сонно, а затем и вообще перестал смотреть.

— Разве вы не помните меня?! — закричал я ему. — Я доктор, врач… Тот самый, который на прошлой неделе спас вас… Что случилось?.. Почему вы онемели? Скажите, в чем я виноват? Даже если я в чем и виноват, то прошу вас, накажите меня после. А сейчас я спешу, там, за переездом, у человека инфаркт…

Но водитель был нем, точно столб. Прищурив в удовольствии глаза, он курил. Он не хотел меня видеть, а теперь, видимо, не хотел и слушать.

Куртшинов сел за руль. Я кинулся к нему:

— Да за что же вы так? Что я вам сделал?..

— Это мы с тобой там разберемся, в отделении… — со злостью произнес он и хихикнул: — Такой верзила, а ангелочка строит.

Переезд был еще закрыт.

— Может, вы пошутили?.. — сдерживая волнение, обратился я вежливо к Куртшинову. — Но, простите, это, может быть, вам хорошо, но мне не до шуток…

Куртшинов, надув щеки, фыркнул:

— Это я пошутил?.. — И крикнул: — А ну, садись в свою тачку…

— Зачем?.. — спросил я.

— Поедешь со мной в отделение…

— У меня вызов… — И тут я понял, что он не шутит. Он хочет забрать меня ни за что ни про что и отвезти в отделение.

— Да чхал я на твой вызов… — заорал он пуще прежнего. — Понимаешь ли, чхал, чхал… — И тут же удовлетворенно добавил: — А за неподчинение работнику милиции я с тебя двойной штраф сдеру…

Затем он подозвал к себе стрелочника и записал его фамилию, имя и отчество, чтобы использовать его против меня в качестве свидетеля.

Кровь так и ударила мне в голову. С трудом я сдержался. Ибо полон был желания схватить этого Куртшинова за ворот и, выдернув из машины, садануть правой в челюсть. Удар у меня был поставлен. В институте я занимался боксом и славился нокаутами в первом раунде.

«А лучше его грохнуть тут же в машине… — и правый кулак мой сжался. — Нет, увлекшись дракой, я могу потерять драгоценное для меня время». Мне было тяжело и неприятно. Мало того, вокруг меня столпился народ. Все кричали, шумели на Куртшинова, требовали, чтобы он отстал от меня.

Со слезами на глазах стоял я у своей машины, на которую теперь уже и прав никаких не имел. Наконец переезд открылся. И тут я не сдержал себя. Самым вежливым образом сказал Куртшинову:

— Извините, пожалуйста… — и, рванувшись в салон, схватил свой чемоданчик и, прижимая его к груди, побежал к Иванову дому. Я думал, они за мною погонятся. Но они не погнались. Они просто ехали следом за мной и смеялись. А затем, поравнявшись со мною, Куртшинов язвительно сказал:

— Учти, я жду тебя в отделении… — и умчался на моих «Жигулях».

Я спешил, я бежал. Мне хотелось поскорее успеть к Ивану. Перед глазами улица и дома. Большие и малые, и почти все с горящими окнами. Внезапно появившаяся боль в сердце не исчезала.

«И откуда они только взялись?..» — думал я и, увидев Иванов дом, весь сжался.

Перепрыгнул мостик, толкнул калитку.

— Добрый вечер, доктор… — поприветствовала меня Валя. И этим своим приветствием она застала меня врасплох. Непонятно почему в такой холод она стоит во дворе.

«Неужели Иван умер?» — испугался я, и сердце мое точно так же, как и при встрече с Куртшиновым, сжалось.

— Где же вы пропадали?.. — затараторила Валя. — Вы же прекрасно знаете, что у меня из обезболивающих только анальгин. Да и внутривенно я смогла ему сделать лишь аскорбинку и панангин. У вас промедол не кончился? — на ходу спрашивала меня Валя.

«Слава богу, жив, жив», — обрадовался я. Боль в моем сердце, как назло, не проходила, и, чтобы ну хоть как-нибудь снять ее, я задышал поверхностно.

Ее зеленое пальто мне казалось почему-то черным. И как ни отгонял я прежние мысли, но они все равно приходили. «Он уехал на моих «Жигулях». Еще, чего доброго, покорежит или разобьет… Как я тогда буду обслуживать вызовы?..»

Наконец я зашел в комнату, где лежал Иван. Ом был бел как стена. «По всей видимости, здесь трансмуральный инфаркт, — пока на глаз решил я. — И Валя права в том, что вместо того, чтобы вызвать «Скорую», на которой работали фельдшера и которые могли взять больного и по дороге в больницу так растрясти, что он, чего доброго, умер бы, она вызвала меня».

Транспортировка при трансмуральном инфаркте строго противопоказана. В этих случаях, если позволяет обстановка, лучше будет организовать стационар на дому, ну а уж там, смотря по клинике, можно подумать и о госпитализации.

Иван протянул навстречу мне тонкую руку. Я осторожно сжал ее. До чего ж она была холодна.

— Я Валю попросил, чтобы она тут вас дождалась… Ну а маманька наперерез вам побежала…

Забыв про свою горечь и обиду и перестав тосковать о своих угнанных «Жигулях», я принялся за исполнение врачебных обязанностей. Валя, оставив меня, побежала в поликлинику за капельницей.

— Доктор, я чуть-чуть было не умер… — прошептал Иван. — Такая боль в сердце, будто кто прострелил его. Ни шелохнуться, ни встать, ни лечь… Манекен, настоящий манекен… Только встанешь и тут же падаешь.

Я быстро прослушал работу его сердца, измерил давление, сосчитал пульс. Да, у Ивана действительно был инфаркт, настоящий, злой, очень жесткий, который в любой момент мог привести к разрыву сердца.

— Что же вы, доктор, без машины… — чуть позже тихо спросил меня Иван.

— А откуда вы знаете?.. — встревожился я и, словно стыдясь чего-то, опустил перед ним глаза.

— Да ведь раньше, когда вы ко мне на машине подъезжали, за окном был такой стук, грохот, — глаза его ласково блеснули, он хотел улыбнуться мне, но боль, острая сердечная боль, видимо, не позволяла ему этого сделать. — А сегодня вы в такой тишине пришли, ну словно ангел. Неожиданно явились… Даже Валя удивилась, — улыбка в глазах его остыла, и теперь он, словно о чем-то догадываясь, печально смотрел на меня.

— Машина старая, двенадцать лет ей, вот у переезда, как назло, и поломалась… — успокоил я его и тут же добавил: — Да ничего страшного, кто-нибудь на буксире меня дотащит.

Он нежно посмотрел на меня и, умиротворенно вздохнув, прошептал:

— А отремонтировать ее можно?

— Конечно, можно… — произнес я. — Завтра же утром зажигание отрегулирую, и все станет на место. — И я сделал ему повторно обезболивающий укол. А через несколько минут Валя принесла капельницы. И когда мы одну поставили, то с облегчением вздохнули, ибо все сделано было на высшем уровне.

Я не стал расспрашивать Ивана, отчего у него случился инфаркт. Не хотелось тревожить его, да и себя вдруг почувствовал обессиленным. И, как назло, Куртшинов вновь предстал перед глазами. Он работал в нашем поселке участковым. Больше всего ему нравились, хотя он и не был инспектором ГАИ, «транспортные» дела, то есть отбирать автомобили и мотоциклы у людей и, усевшись в них, угонять в отделение.

Ко мне он, правда, никогда не цеплялся, поэтому все, что случилось, ошеломило меня. Рассказывали, что причину придраться он находил всегда, это получалось у него здорово и не составляло особого труда. Нет, он не наказывал пострадавших и не писал всяких грозных актов, мало того, он даже не заносил эти случаи в журнал дежурств отделения. Он просто требовал выкуп. За мотоцикл и мопед червонец, а за «Жигули» и прочий легковой транспорт — четвертак. В эти минуты побора он своим видом напоминал лягушку. Большие, навыкате, глаза. Огромная блестящая лысина. Двойной подбородок, вечно покрытый потом.

— Чирик принес?.. — спрашивал он один на один пострадавшего.

Тот кивал головой. Мерзкой, отвратительной и страшной казалась эта процедура юноше, ведь деньги вымогаются ни за что ни про что.

— Мне твои деньги не нужны, — хихикал Куртшинов, пальчики его были маленькие, волосатые, и он шевелил ими. — Хотя, ладно, может быть, они кой-кому и пригодятся… — приказывал. — Положи чирик вон под тот камушек, видишь, слева от меня, у глухой стены лежит булыжник…

И когда парень клал деньги под булыжник, Куртшинов выводил из отделенческого сарая его мотоцикл и, передав ему ключи от зажигания, для внешней солидности кричал:

— Еще ездить не научился, а уже скорость превышаешь. Хорошо, если сам убьешься, так ты ведь других можешь убить… И родители твои, тоже гуси хорошие, вместо того, чтобы контролировать эксплуатацию сыном мотоцикла, смотрят на все это сквозь пальцы. Да по мне эта профилактика ваших нарушений пропади пропадом. Я тоже ведь, как и некоторые, в свое удовольствие пожить хочу… А тут из-за вас даже нельзя выйти на улицу… Джик-джик, точно пуля носитесь… Ладно, смотри у меня…