Татьяна Тихонова – В мансарде (страница 3)
- А на каком основании вы думаете, что мы не знаем?
- Так спорите же, - пожал плечами Кондратьев. - Значит, нет ясности в вопросе.
"Ну где... где он нахватался этого всего... ясности в вопросе, делаете вид... Радио? Или что у мамы могло быть включено. Да, она никогда телевизор-то не смотрела", - растерянно смотрел на Кондратьева Никитин. А Кондратьев сидел с видом, будто понимал, что ему не ответят. Стало неловко.
- Каждый отвечает на этот вопрос сам, - сказал он, злясь на себя, на нелепую ситуацию.
- Ну я и говорю, кто в лес, кто по дрова. Ну за себя хотя бы ответьте! - азартно вскочил архитектор Кондратьев.
"Кто в лес, кто по дрова... Мама всегда так говорила про Мишку с Никой", - усмехнулся Никитин и сказал:
- Я не верю, что мы произошли от обезьян.
- Хорошо! А почему? Самомнение? Не нравится глуповатый предок? Или всё-таки есть некоторые соображения?
- Самые простые, - вздохнул Никитин, - ещё ни одна обезьяна на нашем человеческом веку не стала человеком, если я ничего не путаю.
- И не должна, - подхватил архитектор, - вымерший вид, всего и делов!
"Фу-у, это я уже где-то слышал... - подумал Никитин, встав, - сам хорош, ведь знал, что на это отвечают!"
- Ну вы сейчас опять на своего конька сядете, Кондратьев, - поморщился Меркульев, - что нас слепили из пластилина.
- Да!
- А я вам скажу, - запальчиво возвысил голос дрессировщик слонов, - что до этого лепили, лепили из пластилина, и что-то ни одна тварь пластилиновая не ожила!
- Объявите же свою теорию! - язвительно крикнул Кондратьев. - Мы все в нетерпении!
- Я не знаю, - устало махнул рукой Меркульев, - не знаю, но что-то есть. То, чего нам не понять...
- О-о, эта мне многозначительность невежества, - воскликнул Кондратьев, и по его запалу чувствовалось, что он только входил в раж.
Никитин решительно сказал:
- Ну мне пора, к сожалению, завтра на работу. Спасибо, рад был познакомиться. А каменщика этого, Матвея, завтра попробую поправить, если вы будете не против?
Все замолчали. Никитин смотрел на доктора. Тот закивал радостно:
- Вот спасибо! У меня ведь просто силы не хватит и тепла, там, где Варвара Ильинична только пальчиком, ноготком, только дыханием одним, я вынужден чуть ли не кувалдой и паяльной лампой работать. Да-с, инструментарий хирурга порой сродни инструменту столяра, пилы, знаете ли! - рассмеялся Пётр Иваныч.
Никитин осторожно, с улыбкой, подержал двумя пальцами протянутые руки доктора, Кондратьева и Меркульева. И пошёл, как цапля, высоко поднимая ноги и стоя так, пока не становилось совершенно ясно, что никого внизу нет. Вдруг свет погас. Никитин обернулся у двери и покачал головой - лампа потушена. "Кондратьев выключил? Или доктор?"
На следующий день Никитин так и не попал в мансарду. Закрутился. И на следующий день тоже - обещал детям на дальнее озеро пойти, вернулись поздно, устали. Упали спать. Утром забежал наверх - взглянуть. Тихо, улицы пустынны. Достроена четвёртая улица, а дети не поднимались в эти дни в мансарду. Выходит, пластилиновый народ сам из коробок потихоньку дома разбирает. В углу, в тени, стояло странное сооружение. Озадаченно прикрыв за собой дверь, Никитин ушёл. Сооружение напомнило виселицу...
Вечером он опять пришёл в мансарду, глазами поискал сооружение, которое видел утром, или что-то похожее на него. Не нашёл. Было почему-то очень шумно и людно. Никитин не мог сделать и шагу, потому что бегали и суетились люди. Кричали, даже не кричали, они вопили. Стоял какой-то гвалт.
"Дерутся, что ли?" - подумал Никитин.
Пять или шесть человек сцепились плотным клубком. Мутузили друг друга и как-то очень жёстко. Мелькали белые пластмассовые ножи, которыми обычно режут пластилин. Тот, кого били, уже не сопротивлялся, закрывшись локтями и упав под ноги. Вокруг дерущихся образовалось пространство. Никитин в него шагнул. Схватил одного, перенёс подальше. Ещё одного - в другую сторону. Понял, что в руках осталась часть куртки. Никитин буркнул "извините" и ухватил третьего, который молотил кулаками особенно жестоко. Но тот вырвался и, подняв с пола пластмассовый нож, махнул им. Как шашкой. И голова лежавшего отскочила.
- Да что ж ты делаешь, гад?! - закричал Никитин. - Ты ведь убил его!
Народ вокруг кто зажал уши, кто упал на колени. Крик был для них слишком силён.
Парень без головы продолжал закрываться руками, потом принялся вставать. Сел, стал нащупывать голову. Не нашёл. Стал шарить вокруг. Схватил, ощупывая её. "Господи... будто сомневается, что его... будто здесь есть другая". Алексей попытался взять в ладони пострадавшего человечка. Но тот побежал. Петлял, кружил на одном месте, народ расступался перед ним. Раздался смех.
- Замолчите... вы... все! - крикнул Никитин.
Он склонился и подставил ладонь человеку. Как иногда ловишь жука, пытаясь его вынести, не помяв, из дома. Человек, крепко держа голову, как мяч - опытный регбист, взобрался на ладонь. И затих. Будто понял, что в безопасности. Голова заплакала.
Никитин пробрался сквозь толпу.
Сел. Положил человека и его голову на стол. Тот заметался беспорядочно, нелепо.
- Тише... ну тише же ты... свалишься со стола, разобьешься ведь в лепёшку, мне тогда точно не собрать... Пётр Иваныч! Где вы?! Я попробую соединить, тише, не плачь, подожди... Что же вы так, ну зачем?! Дядя Стёпа! Задержите того с ножом, прошу вас!
Доктор уже спешил, взбираясь по батарее.
- Коля, ну как же тебя угораздило! - закружил он вокруг безголового парня, не зная, что делать. - Ну что вы не поделили?
- Он... он... мою Тяпу убил, разрубил Тяпу... - сказала тихо голова.
- Тяпушку... как же так... - сказал доктор, разведя руки, - она так танцевала кадриль в шапито.
- Он хотел, чтобы его Волнушка танцевала, а взяли Тяпу и меня...
- Да вы все здесь с ума посходили... - прошептал Никитин и бросился от стола.
Он видел, как народ уже тащил убийцу. Тащили к виселице. Всё это казалось дурным сном. Пластилиновые люди, каждый размером с мышь, в сюртуках, в рабочих куртках, в элегантных фраках, все они сейчас двигались толпой к виселице. Из пластилиновых брёвен, на колёсах, она катилась им навстречу. Он не ошибся утром. Это была она.
- Прекратите сейчас же! - заорал он.
- Да ничего ему не сделается, повисит недельку, пусть на него посмотрят, пусть ему стыдно будет, - проворчал доктор. - Иначе с таким уродом не справиться! Не кричите, пожалуйста, Алексей Степанович!
- Прекратите немедленно! - орал Никитин. - Иначе я вас... я вас... всех превращу в пластилин, по пятьдесят рублей за пачку!
Все замерли. Наступила мёртвая тишина.
Чтобы как-то успокоиться, Никитин вцепился в мужика без головы. Стал прикладывать голову и так, и так. Получилось быстро, потому что срез был ровный и гладкий. Стал соединять.
"Иначе с таким уродом не справиться... - без конца крутилась фраза доктора. - Не справиться. Будто снежный ком, он убил, его убили... Всё не могу привыкнуть, что его убить нельзя. Я не хочу про это думать..."
Сзади слышались шаги, тихие разговоры. Расходятся. Никитин обернулся. Уже и виселицы нет. Укатили. Только успел увидеть, как дядя Стёпа уводит убийцу.
Доктор сидел тут же, на строгалке для карандашей, со своим саквояжем, подперев голову.
- Мама знала? - спросил Никитин хмуро. - Про виселицу?
- Что вы! Это уже после неё. Будто солнышко зашло, - вздохнул Пётр Иваныч. - А после страшного происшествия в третьем доме по улице Философов надо было что-то делать. Понимаете, я думаю, это оттого, что мы не чувствуем боли. И не стало Варвары Ильиничны, она ведь всегда, бывало, поговорит, к каждому слово-ключик найдёт, все к ней шли. Без неё, без её любви сразу стало тихо и пусто. А злодеи есть везде, думаю, есть они и у вас. Вот, например, Тяпа. Теперь её не собрать, не будет больше Тяпа танцевать. Вот ведь какое дело.
- Будет!.. Я постараюсь, - Никитин отвернулся.
Его замутило от этого спокойствия, с каким говорил доктор, от них всех. Скомкать в большой комок, скатать и запулить в стену, в лепёшку. Как в детстве. Он представил этот разбивающийся пищащий говорящий комок. Его замутило ещё больше. Мама лепила игрушки с такой любовью, он помнил, как она бежала сюда каждую свободную минуту. Опять же... Сидят взаперти, варятся тут в собственном соку, что-то делают, но ведь мама старалась их сделать настоящими, вот они и... настоящие. Плохие и хорошие, добрые и злые, лукавые и любопытные, насмешливые и язвительные, всякие.
Никитин морщился, думал и лепил, пальцы неумело выглаживали пластилин, подгоняли складки. Не сразу, но дошло, что согревшийся пластилин мягче и быстрее откликается на изменения. Шея парня начинала походить на шею.
- Пётр Иваныч, попозируйте мне немножко, я не умею, как мама, схватывать детали. Да она ведь и лепила-то без примера перед глазами. Просто представляла вас всех. Ну и она ведь была врач. Наверное, такие моменты как шея мужика или девушки у неё не вызывали вопросов. А я вот опасаюсь! - неожиданно рассмеялся Алексей, увидев, как доктор с важным видом вытянул шею и расправил скомкавшийся шейный платок.