Татьяна Тихонова – В мансарде (страница 11)

  Он смотрел, как отряд Кондратьева, вооружённый дубинами и носилками, втягивался в густой подлесок. Носилки сплёл из травы и прутьев эта длиннота Мюнхаузен. Кто он там, барон? "Ну так что ж, тогда мне надо завернуться в хитон, напялить сандалии и влюбиться платонически... А как я ещё могу влюбиться чурбак пластилиновый?!"

  Он смотрел на силуэт Аглаи. Высокая и медлительная. И вдруг стремительная. И это имя. Мягкое и таинственное. А когда Варвара Ильинична сказала как-то, что есть смешная форма её имени Аглаида, то стало мерещиться в нём что-то от Атлантиды. И Платон подумал, что они двое связаны невидимыми нитями, и тянутся они из Греции. От грека у Платона было только имя и амфоры. В доме Никитина у него осталась лавка с амфорами, и он теперь скучал по лавке. Амфоры его, правда, были никому не нужны. Все когда-то пришли и купили их, и теперь они у всех были. Оставалось дожидаться, пока они не разобьются, или их не своруют, или разбить или своровать самому - с улыбкой приговаривал обычно Платон.

  В лавке Платон сидел за маленьким столиком и рисовал на тарелочках портреты своих соседей. В силу своего вредного характера, как он сам говорил, портреты рисовал не простые. Сапожника Сафонова, например, нарисовал с амбарным замком на ухе - тот был глуховат. А портного Хвостова с зашитым ртом - потому что болтун и сплетник. Парикмахера Хомутова изобразил с огромным булыжником за пазухой, злой на язык был этот Хомутов. Купца Иванова нарисовал с теннисной ракеткой потому, что тот здорово отбивался от нападок Хомутова. А старушку в капоре он изобразил ведущей малыша за руку, не потому что у неё свора маленьких ребятишек, у неё вообще никого не было, а потому что она называла его всегда Платошей и вызывала этим у него свербение в носу. У старушки не было имени, "зато у меня теперь есть внук", - смеялась тихо она.

  А теперь Платон скучал. Закинул полу халата, расписного и почему-то турецкого, завязал потуже пояс на круглом животе и сказал старушке в капоре - соседке по укрытию в травинах:

  - Предлагаю тираном избрать меня, тогда мы быстро улетим!

  Соседка испугалась, пробормотала "чур тебя", скрестила за спиной пальцы в фигу и сделала вид, что она туговата на ухо:

  - Нелюдим, Платоша, ох нелюдим!

  - Кто нелюдим? - растерялся Платон.

  - Да нелюдь этот, сиделец в башне. Я ему - добрый день, а он мне - хоть бы слово.

  - А-а, - протянул Платон.

  Опять запахнул халат. И уставился в небо.

  - Наметилась оппозиция, - кто-то насмешливо и негромко сказал сзади. - Пусть тиран Кондратьев выполнит свою миссию. Для следующей миссии найдём другого.

  Платон обернулся. И растерялся. На него смотрели старушка в капоре, чуть поодаль виднелся Пантелеев, сидевший с противнями в обнимку и хоть сейчас готовый к отправке. Адвокат Оливер Твист, седой, во фраке, с цилиндром в руках, флегматично смотрел на Платона. Ещё дальше - Коржаков, он насвистывал что-то и делал странное - белым пластмассовым ножом водил и водил по стволу травины. Кто из них говорил сейчас, непонятно.

  - Откуда у вас нож? Вам нельзя нож! - крикнул Коржакову Платон неожиданно даже для себя.

  "Сейчас как шмякнет этим ножом тебя по башке-то, будешь знать, как глупости орать. И прилепить назад некому будет башку", - подумал он. Но из природной какой-то вредности скандально продолжил:

   - Положите немедленно нож, Коржаков!

  Собственный голос ему показался ужасно громким потому, что наступила тишина. Все давно видели, что Коржаков опять с ножом. Но никто не решался обозначить, что увидел. И теперь в наступившей тишине раздавался и раздавался этот странный звук. Шихх-шихх...

  Коржаков оглянулся, обвёл глазами всех смотрящих на него. И толкнул травину. Она вдруг с треском повалилась.

  Все бросились бежать.

  Бежали молча. Спотыкаясь друг о друга, мешая, толкаясь. Казалось, обрушился мир, такое огромное дерево валилось сверху, проламываясь вниз, круша другие травины, и упало. Стало тихо и даже светлее.

  - Да когда же прилетит этот корабль? - взвыл Пантелеев.

  Они не смотрели друг на друга. Было неловко. Первым тихо засмеялся Платон:

  - Бежал так, что свалил бы наверное любого, кто попался бы на дороге. Бежал первым, н-да. Стыдно. Однако надо ждать и звездолёт, и отряд, ушедший за Лялиным. Без него мы не полетим ведь. Поэтому надо ждать, - возвысил он голос, - поиграем! На чём стоит мир? Сегодня вы первый, мистер Твист! Эй, долго не тянем с ответом!

  - На деньгах, на чём же ещё, - буркнул адвокат. - Деньги!

  - Таак, это интересно, куда кривая вывезет мир! В прошлый раз остановились на сурках, - бодро прокомментировал Платон. - На букву "И" Пантелеев, что скажете?

  - На... на... играх, тьфу ты... ну что за игру вы выдумали!

  - Следующий! "А".

  - На афалинах, - сказал Коржаков.

  Все молчали, не зная, как реагировать на то, что "сиделец" встревает и встревает в разговор.

  - Атланты, Платоша, - тихо вставила старушка в капоре.

  У Платона опять засвербело в носу от её мягкого "Платоша", он вздохнул и кивнул.

  - На таланте! - торжествующе выкрикнул Пантелеев.

  - На труде!

  - На дураках! - это опять был Коржаков.

  Все опять помолчали.

  - На китах, - буркнул Платон недовольно, то ли оттого, что ему досталось такое лёгкое, то ли оттого что сказал-таки после "сидельца".

  - На удирающих первыми, - усмехнулся Коржаков.

  Платон подумал: "Вот гад" и ничего не сказал. Что тут скажешь. Да, он удирал первым, он трус, но он и сам признался в этом.

  Платон развернулся и пошёл в травины. Он слышал, как адвокат за спиной торжественно сказал "на слонах". А больше никто ничего не сказал. Все смотрели вслед Платону. Его тяжёлая широкая фигура в цветастом халате мелькала среди леса.

  - Возвращайтесь! - крикнул Пантелеев.

  Но Платон не повернул, он шёл и шёл. Взгромоздился на поваленное бревно, шёл, раскачиваясь, оскальзываясь и балансируя. Ему было грустно, немного обидно, но хорошо. Он не мог понять, почему бежал первым. Помнил ужас, охвативший его. Но и других тоже охватил он, они тоже бежали. "Естественный отбор, это он. Отвратительный и беспощадный, я красавец, что и говорить, трус, бабушку обскакал, ну хоть не свалил", - думал Платон.

  Он увидел коржаковский нож, взял и стал пилить поваленную травину. Она оказалась сухой и плотной.

  Понял вдруг, что звук этот - шихх-шихх шихх-шихх - странным образом успокаивал. Платон пилил и пилил. Он распилил валявшуюся огромную травину на шесть частей и схватился пилить следующую, росшую рядом с пеньком от первой.

  Побоялся, вдруг не получится свалить её, куда задумал. Крикнул:

  - Толкаю!

  И толкнул дерево. Оно с треском свалилось в сторону от сидевших на просеке людей. Те повскакали. Побежали к нему, галдя, что они тоже будут валить лес. Со всех сторон выходили люди, которые пытались как-то устроить ночлег. А он сказал:

  - Сейчас распилим на брёвна, скрепим пластилином от ваших противней, Пантелеев, и будет нам дом. Вдруг пойдёт дождь, или, говорят, похолодает. Я ничего не понимаю в погоде. Надо делать укрытие. Кондратьев придёт с отрядом, людей всех соберём, будет, где переночевать.

  Ножей не хватало, но понемногу работа закипела. Через час было повалено восемь травин, распилено на бревна.

  К вечеру стало заметно холоднее. Никто об этом не думал, просто вдруг перестали играть дети. Их было человек пятьдесят. Их никто не считал. Каждый просто знал, что у него двое, а другой знал, что у него нет детей совсем. Дети сидели кто где. На корточках или сползши на землю, привалившись к травине, держа скакалку или глядя на мяч. Ну сидели и сидели, может, надоело играть, да и во что здесь играть, куда идти в этих дебрях?

  Платон вдруг понял, что стынут пальцы рук, потом перестал чувствовать и руки - оказалось, что он не может сразу ухватиться за ствол, чтобы перекинуть в сторону. Видел, что люди двигаются всё медленнее. "Холод! Это он!" И заторопился. Крикнул:

  - Стелим на пол травины, встаём на них, на них теплее. Все-все, дети и старики первые! Снаружи остаются самые крепкие и толстые, заваливаем травинами - как шалаш, и забираемся сами, чёрт с ним, с домом! Надо быстрее!

  Люди стали забираться на поваленные брёвна, кто сразу садился, кто стоял, застывая на ледяном ветру. Чем тоньше были фигурки, тем быстрее схватывались ледяной коркой. Ломались волосы, и даже два пальца у мальчишки с мячом. Он всё тянулся покатать мяч.

  - Пальчики, пальчики не потеряйте. Потом, может, получится прилепить, - прошептала матери мальчика Ассоль. Её пушистые волосы сейчас серебрились и переливались снежными искорками, было страшно задеть их.

  Платон покачал головой, посмотрев на её талию. Того и гляди, перемёрзнет и переломится, тростинка. Ассль всё брала детей и передавала наверх, художнику Краюшкину. Платон осторожно подхватил девушку, передал Краюшкину её саму.

  Из последних сил поставили шалаш, забрались все в него. Закрыли вход травяным мусором. Встали тесно, один к одному. Сто девяносто человек вместе с детьми. Повисла тишина.

  Стал слышен тихий голос, он доносился откуда-то справа.

  Там рассказывали сказку.