Татьяна ТЕС – ОсенняЯ: истории, которые согревают (страница 3)

Мне приходится слушать.

– Не правильно я жила, не подготовилась!

– К чему вы не подготовились?

– К старости.... , – отвечает она задумчиво. – Ошиблась, надо было не так все устроить. Я много ездила по стране, работала , много видела, много знаю… и вот одна на старости лет.

Это не открытие, так живут миллионы бабушек, думаю я. Чего уж ей так расстраиваться!

Однако, чувствую, надо выслушать неожиданную собеседницу. Пусть отведет душу, коль выбрала меня , надо набраться терпения

– Я вот тоже в свои еще почти молодые годы – одна, и не печалюсь,– бравирую я, хотя говорю так и знаю, что сама себя обманываю- плохо мне, очень плохо, и такой же вопрос себе задаю -почему так много одиноких людей?!

Ну, что я о себе, и так, продолжаю слушать даму.

Она говорит: о своих детях, о работе, о церкви, о батюшке, о городе, о желании собачку завести.

О том, что каждую ночь просыпается в четыре утра и ей становится страшно:случись что с ней, и в этой темноте никто и стакана воды не подаст! А потому , боится засыпать и жить так!

– Да вам еще жить да жить, посмотрите, какая вы красивая! – говорю ей, подбадриваю.

– Вот как мне эти года-то прожить, одной скучно,– вздыхает. – Не совершай моей ошибки, удачи тебе!

Она поворачивается и уходит в противоположную сторону от меня по мостику – на другой берег…туда, где, наверно, живет счастье!

Смотрю ей вслед. Ей еще долго идти. Красивая бабушка, о любви мечтает.

За счастьем пошла!

Хорошо, что он есть – этот мостик!

Бежецк. 2017 год

Какая вы интересная женщина

Платье в цветочек медленно двигалось по дорожке и приблизилось ко мне. Я немного смущена и недовольна, уединилась называется…посидела на лавочке, погрустила о своем, о женском.

Летний теплый вечер, комары, но под липой их вроде меньше.

– И нет мне покоя от этих бабушек, вон сколько пустых лавочек, нет же, именно ко мне подсела, – думаю раздраженно.

А платье в цветочек между тем по-свойски поглядело на меня, потом в мой телефон. Понимающе кивнуло и начало говорить. Я же внутренне настраиваю себя, что беседа будет скорее всего не долгой, и я улучу момент, чтобы быстро распрощаться, пожелав здоровья случайной собеседнице, и о Боже, долгих лет жизни!

Ну, не тут-то было. Она не стала говорить о городских проблемах, и пенсиях. Это хоть радует. Бабуля начала вспоминать юность, и отрывисто какие-то забавные истории из жизни. Я вежливо слушаю и не перебиваю.

Моя собеседница говорит ровно, спокойно, между тем очень внимательно и странно всматривается в даль, в самое начало аллеи, туда , где начинается прогулочная дорожка. Посмотрит, вздохнет и дальше говорит.

Но в какой-то момент лицо ее меняется и неожиданно преображается. Она резко поправляет вырез цветастого платья. Выпрямляется вся. И начинает говорить шепотом. Чего вдруг?

– Вот смотри Эммануил Петрович идет.... , – она тронула меня за руку, сжала ладошку своими шершавыми теплыми пальцами и заговорчески продолжила:

– Только оклемался, а как болел, как болел! Жена давно померла, он уж пятый год один. Каждый день здесь ходит, утром и вечером. Едва ноги передвигает, а ходит. А какой раньше был франт. Начальник на заводе.

Этот седовласый одуванчик уже приблизился к нам. Слышу- шарк, шарк. Руки за спиной. Чувствуется прежняя деловая выправка.

– Ты чего вырядился? Рубаха и галстук, а куртка – не по сезону.

Улыбается бабуля, громко говорит, с растяжкой произносит слова. Дедушка оглянулся, одернул куртку и махнул рукой. Дескать и так сойдет ....

– Отстань, чего привязалась! Поздно уже, поздно …

Сказал и пошел дальше.

Бабуля не смутилась. Не обиделась.

– Он сейчас круг сделает и домой пойдет, потом ужин себе красивый приготовит и обязательно рюмашку пропустит, – сердобольно посетовала бабуля и продолжила:

– А дочь его не приезжает. Уж не знаю, что там у них вышло.

Дедунь на обратном пути поравнялся с нашей лавочкой. Хитро взглянул на мою рассказчицу и пошел дальше. Только и слышны были его неуверенные шаги по брусчатке: шарк – шарк … шарк- шарк …

А бабуля тем временем, все также внимательно наблюдая за уходящим в даль старичком.

И такая грустная вдруг стала, даже цветочки на платье померкли.

– Вы такая интересная женщина! – задумчиво прошептала она.

Я и понять не могу, кому это она говорит , мы и не беседовали вовсе, я ее слушала только.

И тут она величественно повернулась ко мне, смущенно пожала плечами и улыбнулась печально.

– Он мне так сказал пятьдесят лет назад…

Опустила глаза, разгладила платье на коленках своими скрюченными мозолистыми руками и вздохнула с досадой…

Я готова была расплакаться.

Любовные семена

Старый бежецкий рынок – словно осколок ушедших времён. Триста лет ему, а может, и вдвое больше. Время обглодало его стены, но упрямые арки всё ещё держат небо, будто древние стражи, не желающие покидать пост.

Среди этой благородной разрухи, словно нарочито дерзко, выстроились торговые ряды. Тут и толстые цыганки с ворохом тапочек и очков, и белорусы с аккуратно сложенными полотенцами, и старушки, предлагающие всякую мелочь – ту самую «старческую ерунду», в которой порой прячется чья‑то забытая история.

Вокруг – шум, гомон, суетливое движение. Жизнь пульсирует вопреки ветшающим стенам, вопреки ощущению, что время здесь застыло в странном промежутке между прошлым и настоящим.

Я не люблю такие места. Они будоражат, тревожат, заставляют чувствовать себя чужой среди этого многоголосого быта. Но именно здесь пролегает самая короткая дорога на площадь – и я иду, невольно ускоряя шаг, стараясь не вдыхать этот густой, многослойный запах: затхлости старых камней, прогорклого масла, несвежей ткани и чего‑то неуловимо горького – запаха времени, которое здесь будто протекло сквозь пальцы и оседало на всём, к чему прикоснулось.

Воняет прошлым. Воняет неустроенным настоящим. И всё же – живёт.

Столько дешёвого товара – и столько же глаз: печальных, голодных, будто выхваченных из другого времени.

Двадцать первый век за окном, а здесь – словно история замерла или часы дали сбой. Пора бы их починить, да кто возьмётся?

Я иду, и каждый взгляд – будто прикосновение: может, на меня и не смотрят впрямую, но я чувствую себя обнажённой, выставленной на обозрение. Даже разглядывать прилавки не хочется – а они лезут в глаза, как назойливые тараканы, не дают отвести взгляд.

От напряжения устали руки, онемели пальцы. Скорей бы уже… Где эта площадь, чёрт бы её побрал?

Скрываюсь под внутренней паранджой – невидимым щитом, которым обволакиваю себя, чтобы не прорвалось это липкое ощущение чуждости.

Платочки, вонючая обувь, сорочки, губки для мытья посуды, свечи, спички, пакеты для мусора, бюстгальтеры, пижамы – всё свалено в одну кучу, в один бесформенный поток вещей, лишённых достоинства и порядка.

Базар.

Прижимаю сумку к самому сердцу, невольно прикрываю грудь, словно защищаясь. Уливаюсь внутрь себя, прячусь за невидимой стеной.

Пару раз огрызаюсь на окрики вроде «куда прёшь?». Мимо катит тележку какой‑то мужик, неуклюже выруливает. Пьяный… Фу, и я на мгновение опускаюсь до его тона, заражаюсь этой грубой волной. Злюсь – и тут же стыжусь своей злости.

Снова прилавки – бесконечная череда вещей: чайники, розетки, батарейки, памперсы, медный купорос…

Мой воспалённый мозг выхватывает из этого хаоса абсурдные сочетания: деревянные иконы рядом с плетёными корзинками, веники для бани – и тут же цветы в горшках. На руке продавщицы – огромное кольцо, а из её уст срываются обрывки разговора на незнакомом языке: «га‑ла, ах‑ры, гуль‑тор!».

Из глубины палатки доносится громкий, чуть диковатый смех.

За тентом – крашеная блондинка: облегающая футболка подчёркивает внушительные формы, юбка едва сдерживает буйство плоти. Она курит, будто пытаясь спрятаться, но её силуэт отчётливо проступает сквозь ткань – такие объёмы не укроешь.

Я иду. Всего три минуты пути, а кажется, будто брожу здесь уже третий час.

Удобрения, средства от комаров, цветы в горшках, рассада – бесконечная рассада. И пакетики с семенами…