Татьяна ТЕС – Ловцы бога. История-миф (страница 3)
«В чём же грех-то, Господи? – тихо вздыхала Эмма, и голос её растворялся в сумраке комнаты, словно просьба, обращённая к безмолвному небу.
– Я всегда верила в покровительство кого-то… Незримого, милосердного, кто следит за нами с высоты, кто замечает каждую слезу, каждый неслышный стон.
Если даже нет ангелов- Хранителей, посланных Тобой, – их следовало бы придумать. Ведь как иначе вынести эту землю, эту жизнь, где радость так мимолетна, а горести тянутся, словно бесконечные тени? Как выдержать груз дней, если не верить, что где;то там, за гранью видимого, есть Тот, кто не отвернётся, кто не осудит, кто просто… есть?
С ними – пусть даже придуманными, пусть воображаемыми – земная жизнь становится хоть немного легче. Словно тонкий луч света пробивается сквозь тучи, словно тёплая рука ложится на плечо в час отчаяния. С ними можно сделать ещё один шаг, ещё один вдох, ещё одно утро встретить – потому что где-то там, в вышине, кто-то помнит о тебе. Кто-то видит. Кто-то ждёт».
Она замолчала, и в тишине её слова повисли, как незримые нити, протянувшиеся к небесам. В этом молчании было больше молитвы, чем в самых торжественных песнопениях, – чистая, обнажённая потребность души в утешении, в надежде, в том, чтобы знать: ты не один.
…Так размышляла Эмма, когда над её домом, словно робкий огонёк надежды, загоралась первая звезда, а могучие горы постепенно растворялись в густом ночном мраке, будто поглощаемые безмолвной вечностью.Она медленно распустила длинные волосы – теперь уже чёрные, как ночное небо без звёзд. В их гладкой, почти зеркальной поверхности не осталось и следа от былого великолепия – буйного рыжего пламени, которое когда-то вспыхивало при каждом движении.
Седина, тихая и неумолимая, словно зимний иней, съела тот роскошный, огненный цвет, оставив лишь память о нём в глубине души. Эмма провела рукой по тёмным прядям, и в этом прикосновении была не только грусть, но и смирение. Вот и приходится довольствоваться самым простым – чёрным. Цвет, лишённый полутонов и отблесков, цвет, не требующий оправданий и объяснений. Цвет тишины, цвет покоя, цвет времени, которое течёт неумолимо, оставляя на всём свой неизгладимый след.
Она подняла взгляд к звезде, всё ещё мерцавшей над крышей дома, и в её глазах отразился тот же тихий свет – слабый, но упрямый, как память о былом огне, что когда;то озарял её жизнь.
Затем она сбросила с ног тапочки – просторные, словно готовые в любой момент уступить место сказочным хрустальным туфелькам. На губах сама собой расцвела улыбка: вспомнились добродушные насмешки подруг: «Ножка;то у тебя ну совсем не золушкина, туфельку тебе и предлагать не стоит!»
В такие моменты Эмма мысленно переносилась в мир сказок – туда, где волшебство случается на каждом шагу, где судьба дарит встречу с принцем, а мечты обретают плоть. Как же ей хотелось хотя бы на миг почувствовать себя той самой героиней, что находит свою судьбу в блеске королевского бала!
«Дело вовсе не в размере ноги», – тихо убеждала она себя, пытаясь укротить щемящую тоску по недостижимому.Но всегда была та, кто вставал на её защиту – бабушка. С лукавой искоркой в глазах она приговаривала, обнимая внучку за плечи:
– Ты – богиня! Чего смущаешься? Высокая, стройная, размашистая… Чего на мелкотню обижаешься? Вот раньше на земле люди под пять метров в росте жили – ты, наверно, из их племени!В этих словах таилась особая магия – не та, что превращает тыквы в кареты, а та, что помогает увидеть в себе нечто большее, чем отражение в зеркале.
И Эмма, слушая бабушку, невольно выпрямляла спину, чувствуя, как в душе разгорается тихий, но стойкий огонь уверенности. Может, она и не Золушка, но в ней тоже есть что;то волшебное – то, что нельзя измерить размером туфли.
Бабушка улыбалась, и её тёплая, чуть шершавая ладонь нежно поглаживала ладошку Эммы – так, словно пыталась передать сквозь это прикосновение всю накопленную за годы мудрость и нежность.
«Эх, бабушка моя ушедшая… – мысленно вздыхала Эмма, и в груди разрасталась тихая, щемящая пустота. – Знала бы ты, как непросто быть видной женщиной! Как коварна порой эта самая красота – будто злой шутник подстроил ловушку. Хочется измазать себя дёгтем, превратиться в уродину, лишь бы скрыться от завистливых взглядов, от шепотков за спиной, от каверз, что люди плетут с изощрённой изобретательностью.
Хочется стать невидимкой, раствориться в толпе, чтобы никто не тыкал пальцем, не оценивал, не судил. Чтобы перестали видеть лишь оболочку, а заглянули бы глубже – туда, где прячется настоящая я: ранимая, сомневающаяся, мечтающая о простом человеческом тепле…»
Но что теперь об этом думать? Всё прошло, отшумело, отгорело – давно было… И всё же память упрямо подбрасывает картины так живо, так ярко, что кажется – это случилось не годы назад, а вчера. Вчера, когда сердце ещё не научилось прятаться за бронёй смирения и иронии. Вчера, когда каждая обида ранила, как свежий порез, а каждая похвала казалась хрупким мостом к счастью.
Эмма закрыла глаза, и на мгновение ей показалось, что бабушка снова рядом – что её ладонь всё так же ласково поглаживает её руку, а в голосе звучит та самая, единственная в мире интонация: «Не слушай их, деточка. Ты – особенная. И это не проклятье, а дар. Просто не все умеют его разглядеть»
....Эмма решительно отмахнулась от навязчивых мыслей о былой красоте – словно отгоняла назойливых мотыльков, бьющихся о стекло воспоминаний. В тишине комнаты щёлкнул выключатель, и пространство наполнилось переливами восточной мелодии – тягучей, как дым благовоний, и глубокой, как бездонные глаза пустыни.
Она накинула поверх ночной сорочки алую юбку – необъятную, словно огненное море, готовое поглотить всё серое однообразие будней. Юбка оживала при каждом движении, вспыхивая всеми оттенками закатного неба. Эмма застегнула её на жёлтую старую пуговицу – ту самую, что чудом сохранилась с детства, став её первой и самой сокровенной драгоценностью.
Пуговица, потёртая временем, хранила в себе отблески давно ушедших дней, когда мир казался проще и ярче.
Это был суфийский танец- медитация – таинственный, как шёпот звёзд, которому её обучили дервиши во время путешествия в Турцию. Танец, где каждое движение – молитва, каждый поворот – откровение. Он требовал невероятного мастерства: нужно было удерживать равновесие, словно балансируя на лезвии ветра; раскручивать юбку, превращая её в пылающий вихрь; справляться с головокружением, которое, подобно волнам, накатывало и пыталось сбить с пути. Эмма добилась этого лишь после долгих лет упорных занятий – капля за каплей, шаг за шагом, через боль и усталость, через сотни падений и новых попыток.
Каждый новый поворот становился для неё путешествием сквозь время. Вот она – маленькая девочка, смеющаяся под дождём; вот – юная девушка, впервые ощутившая укол разочарования; вот – женщина, научившаяся скрывать боль за улыбкой.
Каждый виток юбки, каждый взмах руки – это день, час, секунда её прошлой и настоящей жизни. Той самой, что оставила на сердце шрамы и сияющие звёзды, боль и радость, сотни неразрешённых вопросов и столько же невысказанных ответов.
КРУГ «ГОЛОС»
Он скользил сквозь её жизнь, как тень, оставленная забытым сновидением. Она искала его среди людей – в толпе, в душных автобусах, в холодных стенах института. Он был рядом – она чувствовала это каждой клеточкой. Его дыхание смешивалось с воздухом, шёпот переплетался с городскими звуками, взгляд прожигал кожу, но стоило ей обернуться – он растворялся в отражении, как призрак, не желающий быть пойманным.
Однажды в стекле витрины вспыхнул его облик – чёткий, почти осязаемый. Она замерла, сердце заколотилось, как птица в клетке. Шагнула ближе, всматриваясь, надеясь поймать его взгляд… и реальность треснула, обнажив пустоту. Не он. Лишь обман, сотканный из её желаний.Тогда она решила: пора разорвать эту связь. Забыть. Но как стереть то, что не имело формы? Лишь сон… и травинка в её кулаке – зелёное свидетельство иного мира.
– Это невозможно. Значит, это не существует, – сказала она себе, пытаясь заглушить эхо его голоса в голове. Но сердце усмехнулось – тихо, таинственно, будто знало больше, чем она.
– Ты уже не сможешь вернуться, – прозвучал внутренний голос, низкий и тягучий, как звук далёкого колокола.
– Он стал частью тебя. Тебе придётся с этим жить.
– Если его нельзя коснуться, если он лишь призрак – значит, это сон, – шептала она, глядя на травинку, словно на ключ к разгадке.
– Забудь его! – приказала она, но его тень уже танцевала в её зрачках, а травинка шептала: я – доказательство.
В глубине души, подобно призрачному огоньку, пульсировало сомнение. Но как невозможно было сопротивляться очарованию этого ночного мира! Он ласкал сердце двойственным теплом – сладостным и терзающим, словно прикосновение запретной мечты.
Там, в его таинственных глубинах, расцветала сказка – эфемерная, почти иллюзорная, но столь желанная. В неё следовало верить. Особенно в те слова, что проникли сквозь сон, оставив на сознании след, подобный оттиску древней печати.– Жди, жди… – прошелестел шёпот, лишённый плоти, но насыщенный тайной.Он был незнакомцем, но она назвала его Путником. Почему?