Татьяна Такушевич – 13 мгновений войны (страница 4)

А я будто бы струсил…

Нет, я все так же стремился бить врага, устраивать диверсии и защищать Родину. Но в тот момент мне очень захотелось развернуться и бежать обратно, в лагерь. Мне стало так страшно, что я не справлюсь. Одно дело, когда тебя контролирует кто-то из товарищей. А другое сам. Вдруг заблужусь.

Вдруг забуду что-то подключить. Вдруг опоздаю. Кажется, я никогда раньше не сомневался в себе так сильно, как в то утро.

Сколько сраму-то будет. Я представлял себе, как будет скалиться Гришка, узнав о моем провале, и начнет строчить свои писульки “куда следует”. Как расстроится и пожурит командир – а его доверие ох как не хотелось потерять. Как Семеныч подыщет подходящую историю в закромах своей почти вековой памяти и попытается успокоить. Как ребята будут насмехаться и ехидничать, называя Ванькой-партизаном. Но страшнее всего было представить разочарование в прекрасных глазах Валюши.

И все же, полный сомнений и внутренней борьбы, я продолжал свой путь. А лежал он через леса, поля, среди деревень. Тогда в редкой деревне не было немецких расположений. И то только если деревни находились настолько близко, что немцам достаточно было обосноваться в одной из них, чтобы контролировать все в округе.

Двигаться приходилось довольно медленно, чтобы не напороться на врага. И если в лесу деревья становились моими верными союзниками, то по полям приходилось ползти. В этот раз судьба оказалась ко мне благосклонна. Я издали увидел лишь один немецкий конвой, выезжавший из деревни, и вовремя затаился на опушке леса.

Ближе к вечеру я успешно добрался до железки.

Осталось самое главное – установить мину и подорвать ее.

С установкой проблем не возникло. А чтобы подорвать, нужно было изо всех сил дернуть за веревку, приделанную к мине. Я ухватился за ее свободный край и залег в лозняке метрах в тридцати от рельс.

Место было выбрано неспроста. Оно находилось в ложбине у пригорка. Ведь когда поезд катится вниз, остановить его невозможно, даже если немцы увидят опасность. Это увеличивало шансы успешного исхода операции. Любой ценой. Главное, чтобы до прибытия поезда мимо не прошел немецкий патруль и не наткнулся на меня.

Время ползло. Сложно было понять, 10 минут прошло или несколько часов. Мое сердце то отчаянно колотилось, то успокаивалось в предвкушении командирской похвалы за успешно выполненное задание.

От длительного бездействия мысли начали путаться, а глаза слипаться. Видимо, иногда я проваливался в тревожную дрему, где нежная рука мамы, взъерошив мне волосы и погладив по щеке, вдруг сменялась строгим взглядом и резким голосом командира отряда. Затем возникали острые глаза особиста Гришки, он что-то говорил-говорил-говорил, а его пятно на щеке так и притягивало взгляд. А вот борода одноногого Сашки отплясывала в беззвучном смехе, растворялась в воздухе и сменялась образом Валюши с ее очаровательными конопушками…

Вдруг видения пропали, и я подскочил!

Сгущались сумерки. Я явно ощутил, как земля задрожала.

Вот оно!

Сердце то замирало, прихватывая с собой дыхание, то скакало в груди, как кузнечик. Поезд вот-вот покажется на пригорке. Стучало уже везде: в висках, в груди, кажется, даже в пятках. В глазах яркие вспышки боролись с темнотой.

«Нужно успокоиться и взять себя в руки. Я смогу!» – нечеловеческим усилием воли я заставил свое сердцебиение уняться.

Вот он!

100 метров.

60.

30.

Нужно, чтобы мина была аккурат посередине тягача. Так вред для поезда будет максимальный.

Грохот колес поравнялся со мной, еще несколько секунд…

Я зажмурился и дернул за веревку изо всех сил.

Тишина…

Я открыл глаза и увидел, что веревка порвалась посередине. Поезд продолжал мчаться. На долю секунды я растерялся. Затем выскочил из своего убежища. Ухватился за обрывок веревки и дернул, что есть мочи.

Страшный грохот рубанул по ушам. Ударная волна подхватила меня и отбросила на что-то твердое. Сверху посыпался град. Наверно, я даже отключился.

Придя в себя, я понял, что что-то продолжает сыпаться сверху.

Зерно?

Откуда-то доносились крики. На немецком. Дышать становилось все тяжелее. Я попробовал пошевелиться. Вроде живой… Только в голове гром, скрежет и немецкая речь, а в глазах туман.

И груз сверху все тяжелее.

Я попробовал – семечки.

Я подорвал вагон с семечками, которые продолжали сыпаться и заваливать меня. Выбираться нельзя – немецкий говор совсем рядом. Сразу убьют. Мысли расползались, как скользкие улитки. Казалось, что невозможно собрать их в кучу, чтобы придумать хоть какой-то план отхода.

Нужно подползти к краю кучи, туда, где лозняк, чтобы не раздавило весом семечек и было, чем дышать.

Превозмогая жгучую головную боль, я кое-как переместился ближе к краю уже приличной горы семечек. Я высвободил голову. Теперь появилась возможность нормально дышать. А лозовый куст укрыл голову от врага. Слой же семечек, хоть и практически полностью накрывал меня, но с краю был уже не таким тяжелым.

Паника потихоньку уступила место здравому смыслу. Если немцы меня не обнаружат, то есть шанс выбраться из этой передряги живым. Главное – дождаться полной темноты и не выдать свое присутствие.

Я лежал, не шелохнувшись. Но внутри все бурлило.

Получилось!

Я сделал это!

Сам!

Один!

Я уже представлял, как стою перед командиром и докладываю об успешно проведенной операции. А тот меня хвалит и даже, глядишь, орден на грудь крепит.

Первый!

Мой.

Собственный орден.

Я теперь настоящий диверсант!

А рядом стоит Гришка-особист и завидует. Где ему такой получить? Он ведь все время в штабе сидит, бумажки строчит да хорошим людям жизнь портит.

А какими глазами на меня Валюша смотреть будет! Я теперь не просто Ванька-партизан, я теперь для всех девчат завидный жених – настоящий диверсант. Герой.

В своих мечтах я, кажется, дошел до Москвы и поздравлений от самого товарища Сталина. Лично.

Как вдруг немецкая речь подошла совсем близко. Два фрица громко что-то обсуждали практически надо мной. Я, кажется, даже перестал дышать.

Вдруг послышались детские голоса – видимо, ребятишки из близлежащих деревень прибежали на разведку: так сильно громыхнуло.

Немцы пошли к ним.

Меня вдруг начало клонить в сон. «Главное, не отключиться, чтобы случайно себя не выдать». Я стал вспоминать школьные задачки по математике и решать их в уме, пересказывал себе истории, которые по вечерам у костра рассказывал Семеныч. Лишь бы не уснуть.

Немцы сновали вокруг. Что-то чинили. О чем-то спорили.

Сколько времени прошло, я не знал. Однако возня вокруг раскуроченного вагона прекратилась.

Я решил, что пора выбираться.

Очень медленно, с замиранием сердца, останавливаясь при каждом шорохе, я начал вылезать из-под семечек. Вот уже рука снаружи. Вторая. Спина. Потихоньку. Ползком, по траве, по лозняку я подобрался к самому лесу. Под покровом ночи меня не было видно.

Вот они – спасительные сосны! Вот она – жизнь! Я вдыхал свежий ночной воздух полной грудью. Как в первый раз, слышал звонкое пение птиц. И жил! Жил каждой клеточкой своего тела! Жил, как никогда раньше. А в памяти образ мамы и ее теплых и нежных рук сменялся прекрасными глазами Валюши и довольным лицом командира…

Я успешно выполнил свое первое настоящее задание!..

…И кто бы мог подумать, что через много десятков лет о подвиге, совершенном Ваней, напишут в газете, которую будет читать его сын, увидят внуки, расскажут правнукам. И потомки будут гордиться этим простым и смелым юношей, прошедшим всю войну и совершившим еще немало подвигов.

Валенки

Здравствуй, дорогой дневник. Две недели ничего не писала. В землянке, где мы оказались всей деревней, даже думать было душно и тесно, не то, что писать.

Землянка – наш старый колхозный хлев, тот, что в форме длинного склепа. Где до войны коров держали. Коров давно уже не осталось. Теперь там живем мы, когда приходят немцы и занимают наши дома.

В деревню пришел новый немецкий отряд. Полицаем деда Архипа, единственного оставшегося мужика, назначили. Да какой с него полицай!? Худой и сгорбленный старик с длинной седой бородой да дрожащими руками.

Девки снова обноски надели да лица сажей намазали, чтобы немец не приставал.