Татьяна Степанова – Умру вместе с тобой (страница 11)
– Мы созванивались. У меня в субботу занятия. Она была свободна в выходные. Я, как приехала, сразу пошла к ней. А калитка открыта. И я решила, что она у озера на нашей скамейке. Так тихо, безлюдно по утрам. Слышно, как листья на воду падают.
– Но Афия приехала вчера. И, судя по всему, она пошла к озеру вечером где-то после восьми. Она и раньше так делала?
– Да. Она часто сидела там одна вечерами. Смотрела на луну. Как луна отражается в темной воде. Она сочиняла.
– Сочиняла? Что?
– Песни… или стихи… нет, это песни. Там всегда мелодия. На языке ашанти. Это ее второй родной язык, помимо русского. К народу ашанти принадлежал ее отец. И она научилась говорить на этом языке. У них поэтическая традиция… песни, гимны луне. Это так красиво. Полная импровизация. Ну, как рэгги Боба Марли. Очень разное и очень схожее одновременно.
– Ваши родители… их уже нет с вами? – спросила Катя.
– Тетя Женя умерла пять лет назад. Она Афию родила уже зрелой, после сорока. Отец Афии учился на медицинском факультете. Он должен был вернуться в Гану. Это бывший Золотой Берег. Он был племянником члена парламента и собирался реформировать систему здравоохранения. Тетя Женя не могла с ним поехать. Она была ученой, она всю себя отдавала университету. Они расстались. Отец Афии умер три года назад в Гане – они помогали Гвинее во время той страшной эпидемии… Эбола. Моя мама тоже умерла. Мы с Афией остались вдвоем. Она была мне сестрой.
– И каково иметь такую сестру? – снова спросила Катя.
– Это счастье. – Журавлева глянула на нее. – Это целый мир. Знаете, она сама все в себе искала – где одна ее половина, где другая. Она ведь была такой… ну, пекла блины на Масленицу. Такая мастерица! Таскала меня по всему Золотому кольцу. Зимой бегала на лыжах. Любила винегрет и селедку под шубой. А потом вдруг садилась и пела, что сочинила… луна, что смотрит на нас из воды, и лик ее светел, а кожа темна… Афия была особенной. Я всегда это знала. И он это знал. Это его к ней и привлекало. Распаляло его похоть.
– У Афии был мужчина? Мы сейчас не о
– Время от времени бывали. Но не так все просто с этим такой женщине, как она. Здесь.
– Что вы хотите этим сказать?
– А то, что есть на самом деле. О чем стыдливо предпочитают умалчивать. О чем не говорят. Знаете, как на нее порой смотрели на улицах, в метро? Словно на чудного невиданного зверя. И все из-за ее внешности. Из-за ее темной кожи. И это при том, что африканцы, вообще темнокожие – они привычны и любимы – в кино, в музыке, на телеэкранах, в спорте. Но только не в быту. Бытовой расизм – вот что я имею в виду. – Журавлева повысила голос. – Только не говорите, что вы не знаете о таком явлении нашей жизни. Бытовой расизм. В метро – она мне говорила с усмешкой горькой – мужик в летах сразу встал, когда она села с ним рядом. И в магазинах во время шопинга порой она сталкивалась с тем, что продавщицы сначала говорили с ней как с иностранкой, а потом, когда узнавали, что она русская… только вот такая русская, с темной кожей, шептали за ее спиной «нарожали черт знает от кого». Это ее сопровождало всю жизнь со школы. Да что я не помню – в наше «счастливое советское детство» при совке тоже все так вот лгали, приукрашали, а за спиной шипели грязные расистские анекдоты про «отвалившийся хвост». Я дралась за нее тогда, в школе, когда только слышала такое в ее адрес. А сейчас как с этим бороться? Вон фильм сняли «Щелкунчик», где принца играет темнокожий актер. Так вал комментариев расистских в соцсетях от нашего великодушного доброго народа: мол, что это? Мол, хорошо, Гофман не дожил до такого позора, как «черный Щелкунчик». Когда такие откровенно расистские, фашистские комменты про «черного Щелкунчика», никто не возмущается из поборников скреп и духовности! Никто не осуждает. Стараются не замечать. Афия жила со всем этим. И сталкивалась постоянно. И это стало причиной ее смерти.
– Причиной смерти? – спросила Катя. – Вы постоянно говорите «он». Кто это?
Журавлева кивнула на соседние дома.
– Она его возбуждала. Он ее хотел. Он к ней клеился. Но это было грубо. Отвратительно. Он сам в душе расист. Но он хотел ее и злился при этом на себя. Она ведь красавица была. Вы ее видели. Царица ночи. А он домогался ее, как шлюху. Ну и схлопотал. И он осатанел. Это такая животная злоба… такая ненависть…
– Он ей угрожал? – спросил Миронов.
– Он слишком умный, чтобы угрожать, тем более при свидетелях. Но он при мне называл ее…
– Как?
– Черножопой. – В глазах Журавлевой сверкали слезы и бешенство. – Ее! Она знает четыре языка. Она всю себя посвятила музейной работе. Она интеллигент до мозга костей и потомок интеллигентов. В ней кровь вождей народа ашанти. А это род с пятисотлетней историей. А этот подонок называл ее черножопой. И в конце концов убил ее там, на озере.
– Вы обвиняете вашего соседа по даче в убийстве своей подруги? – спросил Миронов.
– Да. Да, да, да! А вы, полиция, слушаете мои обвинения. И толчете воду в ступе вместо того, чтобы объявить его в федеральный розыск. И думаете, я не знаю почему? Потому что он вам, возможно, не по зубам. У него связи. Покровители. Он из тех, кого вы предпочитаете не трогать, что бы они ни делали в последние годы – обольют ли выставку мочой, изобьют ли какого-то несогласного, явятся ли в кинотеатр срывать показ фильма. Вы их только пожурите легонько и отпустите – что я, не знаю, что ли? Это же на виду. Как полиция обходится с этими подонками сейчас. Ну, вроде ничего такого – подумаешь, облили картины мочой. Но это же из патриотических побуждений. А то, что они – фашисты… А кто тогда фашисты, если не они?! А вы – полиция – бездействуете. Вы забыли, что служите закону. Вы просто трусите. И ваше начальство трусит. И вот теперь – убийство. Афия поплатилась жизнью только за то, что не спала с этой расистской мразью. Что она единственная из всех – она, черная русская, в отличие от всех вас, белых русских, отважилась бросить прямо в глаза ему – этому подонку, что он фашист и что она его презирает и не боится.
В этот миг послышался шум мощного мотора. Из-за поворота показался громоздкий черный «Гелендваген». Глаза Полины Журавлевой расширились. Она оттолкнула с пути ошеломленную Катю и бросилась прямо наперерез сундуку на колесах, за рулем которого сидел мужчина.
Старший лейтенант Миронов ринулся за ней следом.
Глава 8
Ошейник
Черный джип резко затормозил – еще пара сантиметров, и он ударил бы Полину Журавлеву крылом.
– Сдурела, что ли?!
Катя, подбежавшая к машине, увидела за рулем мужчину – крепкого, на вид гораздо моложе Афии, бритоголового, с двойным подбородком и голубыми глазами – фарфоровыми, во взгляде что-то одновременно и младенческое, и холодное.
– Выходи из машины. Будь мужчиной. – Журавлева оперлась на капот. – Эй, вы, слушайте мои официальные обвинения. Я даю показания против него – я обвиняю его в убийстве моей подруги Афии Кофи Бадьяновой-Асанте.
Бритоголовый парень в джипе заморгал, высунулся из окна.
– Пьяная, что ли?
– Афию убили.
– Я… ты что несешь?!
– Выйдите из машины, – приказал Владимир Миронов. – Мы сотрудники полиции. Расследуем убийство вашей соседки Бадьяновой-Асанте. Назовите свое имя и фамилию.
– Прохоров Глеб. – Бритоголовый вышел из джипа. – А это… она убита?
– А то ты не знаешь. – Журавлева еле сдерживала себя. – Что ты строишь из себя?
– Заткнись ты! Скажите, чтобы она заткнулась.
– Это ты ее убил, урод! Фашист!
– Заткнись ты, либеральная шлюха!
– Твои дружки это писательнице Улицкой кричат. – Журавлева стиснула кулак. – Это не оскорбление, это комплимент из твоей поганой глотки. Думаешь, я не знаю, что у вас было с Афией? Она мне все рассказала. Ты ее домогался грязно. А она – не эти, ботва, хипстеры, которых вы лупите, когда вас ваши хозяева на них натравят. Афия умела дать отпор таким, как ты. И ты убил ее!
– Подождите, не кричите, – попросил Миронов Журавлеву. – Так он, Прохоров, ваш сосед по даче?
– Да. Чтоб он сгорел!
– Где вы живете? – спросил Миронов Прохорова.
Тот указал на дом за сплошным новым забором. Крыша строения из красного кирпича крыта металлочерепицей. На втором этаже в мансарде – большое окно. Дом добротный, хотя и наполовину невидимый, резко контрастирующий со старыми дачками-скворечниками научного поселка «Меридиан».
– Когда вы видели вашу соседку в последний раз? – задал новый вопрос Миронов.
– Давно. Я не помню. А что… она правда убита? Где?
– Скажи, скажи сам нам это. – Журавлева снова вмешалась. – Ты же не мог все так просто оставить. Ты снова начал к ней приставать. А когда она опять прогнала тебя, ты ее убил! А сейчас приехал взглянуть, что и как. Убийц всегда тянет на место преступления.
– Да заткнись ты, стерва! – заорал на Журавлеву Прохоров. – У нее не все дома, что вы ее слушаете! Она сама… это тебя она гнала, потому что ты как назойливая муха. Ты ее доставала своей болтовней! И она не знала, как тебя отшить. Она мне говорила, что вы… что ты…
Глеб Прохоров умолк, поняв что…
– А, так вы знакомы с вашей соседкой по даче гораздо ближе, чем кажется. В курсе таких вещей. – Катя решила вмешаться в этот крик на дороге.
Прохоров глянул на нее тяжело. И его лицо… оно дрогнуло, и на нем отразились замешательство, беспокойство и еще что-то… неуловимое, но крайне важное, что пока не поддавалось расшифровке. Катя поняла, что задела какую-то очень чувствительную струну этого типа. И еще она поняла, что он им лжет. И ложь скрыта в тех скудных косноязычных фразах, которые он так нехотя цедит. А что там, под этими фразами? Что под этой ложью?