Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 883)
– Нет! Не надо этого, детка…
– Владимир Николаевич, держите ему руку!
Унковский сам всплеснул руками, однако схватил Бенни за руку, не давая ему возможности снова отбросить от себя Мещерского. Изи ухватила его за плечи. По ее темному испуганному лицу катились слезы. А губы двигались – Мещерский понял, что она молится. За Бенни, за него, за них всех.
– Нет, Изи, подставляй лоток!
Мещерский прильнул губами к груди Бенни Фитцроя, к его кровавой ране и начал высасывать из нее яд, яд, кровь…
Сплюнул в лоток, что держала Изи в трясущихся руках. Прильнул к ране снова, высасывая. Сплюнул опять.
Тело Бенни расслабилось. И Унковский отпустил его руку. Мещерский почувствовал, как Бенни обнимает его. Его пальцы запутались в его волосах.
– Детка… зачем ты это…
– Пароходом до Карачи… поездом до Лахора… И я тебя ей представлю. И потом все будет… все будет у вас… Будет счастье, слышишь? Если бы она была моложе, у меня бы родился брат или сестра… Я не против… А ты?
– И я не против. – Бенни смотрел на него. Этот взгляд…
Мещерский ощутил во рту легкое жжение. И словно губы онемели…
Он снова прильнул к ране, высасывая из нее все, все. Сплюнул, сделал это снова. И опять. И еще раз. И еще.
Сильная судорога свела тело Бенни Фитцроя. Он захрипел. Его мускулы одеревенели. Он судорожно хватал воздух ртом. Он уже задыхался.
Мещерский выпрямился. Его рот горел. Сильное жжение было на верхнем небе и на десне. Возможно, там была повреждена слизистая. На его висках выступил обильный пот.
Унковский увидел это и побелел как мел.
Наверное, потому, что яд попал в тело Мещерского через рот, а не через рану, первые признаки отравления и удушья наступили гораздо быстрее, чем у Бенни.
Мещерский попытался сконцентрироваться, но все плыло, двоилось перед его глазами: Изи… лоток в ее руках, полный темных сгустков… доктор Унковский, сорвавший с носа пенсне и…
Его тело словно сломалось пополам. И он рухнул на Бенни Фитцроя.
А потом могучая смертная судорога смяла его, и он упал с кровати на пол, хватаясь руками за горло, которое словно забило мокрой лесной грязью пополам с палой листвой.
Изи уронила лоток и бросилась вон из палатки.
Унковский и Ахилл остались до конца.
Бенни Фитцрой умер первым. А через семь минут после него умер Сергей Мещерский.
Хлынул тропический ливень.
Доктор Унковский вышел из палатки. И встал под струи дождя. Он плакал.
Дождь не прекращался всю ночь.
Доктор Унковский при свете керосинового фонаря составил отчет…
Свой сухой докторский отчет колониальной администрации о смерти на лесозаготовках.
Ахилл под дождем таскал поленья дров, хворост, сучья, складывая их четырехугольником, как велел ему Унковский, в огромный погребальный костер. Он рубил поваленные деревья топором так остервенело, что и просека, и притихший дождевой лес впитывали его ярость.
На рассвете дождь перестал.
Ахилл зашел в палатку. Подошел к столику, на котором стояла Черная голова. Он плюнул прямо в белые вытаращенные глаза. И с размаха ударил топором по деревянному лицу. Однако не рассек голову надвое, как хотел, несмотря на всю свою силу. Лезвие топора застряло в статуе.
– Не надо, Ахилл. Оставь. Это уже не поможет, – тихо сказал ему Унковский. – Это все теперь совсем не важно. Да и раньше никакой роли не играло. Нам надо отдать им наш последний долг. Помоги мне уложить тела на костер.
Розовая заря над лесом…
Розовая, чистая, юная, вечная заря…
Дерево венге, дерево боконге, дерево миботу, дальбергия конвайн, комбретовое дерево – их смолистая древесина, облитая керосином, была послушна огню, даже несмотря на окружающую сырость и хлябь после ливня.
Ахилл и Унковский уложили их рядом.
Сергей Мещерский. Бенни Фитцрой.
Их погребальный костер горел долго.
Когда он уже догорал, на закате дня рабочие наконец-то осмелились приблизиться к этим необычным похоронам.
– Нам надо собрать весь пепел, Ахилл, – сказал Унковский, вытирая с заплаканного лица сажу. – Ты поможешь мне?
– Я помогать вам, док.
Пепел… Он кружился в воздухе, словно снег.
Глава 34
Закрытая дверь
Все кончилось тем, что открыли бутылку вина.
Хоть было и рано еще пить – не вечер. И вроде как не к месту. Но они открыли бутылку красного.
Сергей Мещерский выпил совсем немного, лишь пригубил. А Катя выпила все остальное. И затем открыла еще одну бутылку – белого.
Ей все казалось – они поднимают какой-то прощальный тост, погребальный за кого-то. За них? Проживших так мало, ушедших навсегда в тридцать втором году? Она спросила даже, нет ли фотографий Сергея Мещерского-врача? И его друга Бенни Фитцроя? Мещерский сказал – к сожалению, никаких их фотографий он не нашел в архивах. Сохранилось лишь фото княгини Веры Николаевны Мещерской. Матери. Он достал свой планшет и показал Кате снимок. Вера Мещерская была женщиной редкой, удивительной красоты. Ради такой женщины можно пройти полмира, свернуть горы.
Катя совсем ослабела от вина. Мещерский возился на кухне, пытаясь что-то приготовить на обед, а она вернулась в спальню. Свернулась клубочком на кровати и уснула. Не видела больше во сне ту гнусную яму с мутной водой. Но лес… он шелестел мокрой листвой на ветру, и она отчетливо слышала этот шелест. Этот шепот. В нем не было угрозы. Только печаль…
Вечером Мещерский разбудил ее и покормил – ужасное варево, он пытался соорудить веганский карри. Затем Катя снова забралась под одеяло, жалобно попросив его не уезжать, побыть с ней еще. Он погладил ее по голове, как ребенка. И опять забормотал, что надо успокоиться, взять себя в руки. Ну, дело такое – нервное, эмоциональное, убийства… Но это уже было и раньше. Катя не стала возражать, что «такого вообще никогда еще не было». И копаться в себе, в своих настроениях ей больше не хотелось. Она притворилась, что засыпает. Потом и правда опять уснула. Уже после полуночи, пробираясь тихо, как мышка, в душ и туалет, она узрела Мещерского на диване в гостиной. Подложив под голову комковатую подушку, уронив на пол смартфон с какой-то видеоигрой, он спал на боку, поджав ноги, словно ему места не хватало на большом диване. Катя укрыла его пледом.
Их разбудил звонок по мобильному.
Было ранее утро – только что рассвело.
Катя схватила телефон, увидела, что это Миронов спозаранку. И ощутила дрожь. Что там еще? Ну что?
– Я всю ночь не спал, – объявил Миронов. – Не могу это описать… Какое-то чувство дикой тревоги. Я раньше никогда ни фобиями, ни депрессиями не страдал. Переживал, конечно, однако… Я вчера весь день допрашивал Серафиму Крыжовникову в ИВС. Толку никакого. Она стоит на своем. На том, что рассказала нам в доме. Я так и так прикидывал – Серафима могла убить Афию и попытаться убить ее домработницу Динару. Хотя она сама о ней нам сказала – помните, в музее? Нелогично, да? Хотела от себя подозрения отвести? Она ведь приезжала тогда, в субботу, в день убийства, к Афии. И если она видела там домработницу, то и Динара ее видела. И она бы нам это рассказала. А так Серафима заранее совершила свой первый ход конем. Да, она могла совершить два убийства. Но она не могла расправиться с Изи. Она точно о ней ничего не знала, ей было известно лишь то, что Афия нашла переводчицу.