Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 850)
А вот Бенни Фитцрой часто рассматривал статуэтку. Мещерский помнил и его первую реакцию, когда они только развернули ту грязную тряпку, в которую голова была завернута. На мужественном лице Бенни тогда была такая гримаса…
– Ты только взгляни на это, – прошептал тогда Бенни Фитцрой, он дотронулся до белых, местами пожелтевших зубов статуи. – Это же человеческие зубы.
Да, это были человеческие зубы, у кого-то вырванные – у живого или мертвеца – и старательно и аккуратно вживленные в черную древесину с помощью…
– Никакой проволоки нет. – Бенни осматривал рот… нет, ощеренную в оскале пасть Черной головы. – Как же их прикрепили? Клей какой-то, наверное, растительный. А это видишь, детка? Знаешь, что это такое?
Мещерский кивнул и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Потому что эти человеческие зубы статуи у черных деревянных десен были вымазаны бурым. И это бурое – не что иное, как засохшая кровь. Словно эта Черная голова… этот лесной бог ел… или его кормили мясом.
– Это какой-то ритуал, Бенни, – сказал он тогда. – Мало ли какие ритуалы у этих лесных племен, имен которых мы даже не знаем.
– Что это за дрянь? – брезгливо спросил Бенни Фитцрой у Вилли Сибрука, как только тот встал с койки.
И указал на Черную голову.
– Это большая редкость. Уникальная вещь. – Сибрук щурился на яркое солнце. – Я еще не решил, что с ней делать. Возможно, это станет моим подарком.
Этот разговор состоялся и как-то сразу выветрился из памяти. Потому что работы подвалило. Лихорадка в лагере пошла на убыль. Больничные палатки опустели, рабочие потихоньку возвращались на лесозаготовку. И просека, которую они прорубали в этих девственных лесах, ползла все дальше в джунгли. Они вгрызались в тело леса, как в зеленый пирог. Стучали топоры, визжали пилы. Лесорубы валили огромные комбретовые деревья, фикусы, пальмы. Все это не представляло особой ценности на рынке древесины и шло на дрова (как будто Африке нужно столько же дров, сколько и северу). Толстые стволы, падая под ударами топоров, ломали, губили пышный подлесок – весь этот первый ярус, где царствовали папоротники, бананы и лианы и было душно и сумрачно даже днем. И все это гнило, покрывалось мхом, пока снова не появлялись рабочие с волокушами и не растаскивали мусор, расчищая место для будущих плантаций. Сергею Мещерскому больно было смотреть, как гибнет этот великий девственный лес. Как сокрушаются его слава и сила. Как лесорубы в поисках ценных пород древесины добираются до красного и черного дерева, срубая все под корень на своем пути, как рушатся огромные деревья с величавыми и загадочными именами – дальбергия конвайн, дерево миботу, боконге, венге.
– Какое же это варварство! – сетовал и доктор Унковский. – И не надо убеждать себя, Сережа, что мы в этом не участвуем. Что мы врачи, нанятый персонал здесь, в колониях, и мы просто лечим тут людей. Нет, мы такие же варвары. Мы тоже лесорубы. Мы все здесь грабители и захватчики. Это разграбление. Нельзя разрушить то, что сохранялось столетия, тысячелетия нетронутым, и сказать – вот мы расчистили место и несем сюда свет цивилизации. Мы все изменим, преобразуем, сделаем привычным, удобным, прогрессивным – в нашем понимании. В Африке, Сережа, эти наши белые штучки не пройдут. Этот лес… он еще посчитается с нами. Он отплатит нам так, что мало не покажется. Увы…
Доктор Унковский уехал: его ждали с консультациями на других лесозаготовках, плантациях, селениях. И они остались одни. Но Вилли Сибрук пока не выказывал желания покинуть их и вернуться в Аккру – колониальную столицу Золотого Берега. Мещерский тоже пока не мог отпустить его: пациент нуждался в наблюдении еще несколько дней. Финиковая болезнь подвержена рецидивам.
Однажды вечером они сидели у костра, когда солнце уже зашло и работы прекратились. Полог больничной палатки был откинут. Мещерский стерилизовал шприцы в автоклаве на спиртовке.
– Бенни, я должен сделать тебе инъекцию. Ты совсем забросил таблетки. Не хочешь пилюли, будем колоться, – сказал он голосом строгого доктора.
Бенни пытался завести патефон – все ту же пластинку с фокстротом. Начал расстегивать пуговицы своей рубашки. Потом просто сдернул ее через голову. Повернулся к Мещерскому.
– Тебе нравится меня колоть, детка. Ну, истязай меня, эскулап.
Мещерский смотрел на его торс. Мускулы, сплошные несокрушимые мускулы. Бенни Фитцрой был великолепно сложен. Мещерский взял шприц и подошел к нему. Протер тампоном со спиртом предплечье. Бицепсы. Сколько же силы в Бенни Фитцрое, сколько энергии и красоты. На груди Бенни ниже татуировки – старый шрам, след от немецкого штыка, полученный в битве при Махива. И на боку – шрам, след от копья воинов массаи, там же, в битве при Махива. Мещерский сделал укол.
Вилли Сибрук наблюдал за ними через откинутый полог палатки.
Мещерский начал аккуратно убирать лекарства и шприцы. А Бенни, как был без рубашки, вернулся к костру и сел на раскладной стул напротив Сибрука. Мещерский слышал, как тот негромко спросил его:
– Больно было? – И усмехнулся. – Если вашему другу нравится делать вам инъекции, то вам, Бенни, нравится, когда он это делает с вами. Что-то не осознанное, да? Но порой причиняющее беспокойство и… радость? Нет? У меня за эти дни сложилось впечатление, что вы очень привязаны другу к другу.
– Да. И что вам до этого? – спросил Бенни Фитцрой.
– Ну, мне всегда было любопытно, что мужчины… нет, какой-то конкретный мужчина готов сделать… на что он готов пойти, на какие жертвы ради дружбы. Ради другого мужчины, своего товарища.
– Вы такой любопытный человек, Вилли?
– Да. Но кроме шуток. На что вы готовы пойти ради своего друга? Чем пожертвовать?
– Ну, если бы мы с ним влюбились в одну леди, я бы, пожалуй… уступил бы ее ему. Самоустранился. И сплясал на его свадьбе. Такая жертва сгодится?
Вилли Сибрук тихо рассмеялся и кивнул.
Сергей Мещерский слышал этот разговор. Он вышел из палатки. И подошел к патефону, начал вертеть ручку. Puttin on the Ritz. Это даже забавно… Бенни, оказывается, готов на жертвы ради него.
И в этот момент они услышали громкие крики со стороны навесов, где спали рабочие.
Шум. Голоса. Дикая тревога. Ужас.
Бенни Фитцрой вскочил на ноги, достал из кобуры свой «уэбли-скотт». Сергей Мещерский, как всегда, растерялся – снова лесные туземцы, которых они в прошлый раз даже не видели? Но сейчас не звучало никаких тамтамов.
Черный густой лес окружал их со всех сторон, и лишь пламя костров сдерживало тьму…
Они пошли на крик. Бенни с обнаженным торсом шел впереди – спокойно, со всем своим хладнокровием. Мещерский и Сибрук держались за ним – не надо, чтобы рабочие поняли, что и они тоже встревожены.
В свете костра и зажженных факелов они увидели, на что именно указывают рабочие. Это было дерево – совсем рядом с навесами. Комбретовое дерево. На одном из его нижних суков что-то висело. Словно игрушка на рождественской елке в дни детства Мещерского в России.
Но это была не игрушка.
В свете факелов Мещерский с содроганием увидел, что это нечто красное и белое… кость… ошметки плоти и… кровь…
Это была нижняя челюсть человека, выдранная из черепа и лишенная зубов.
Они ошарашенно смотрели на комбретовое дерево.
– Совсем свежий. – Бенни отнял у одного из рабочих палку, которой тот вооружился, и поддел страшную находку, сбросил ее на землю.
Рабочие в панике отпрянули назад.
– Этого не было, когда они ужинали. Это появилось только что. – Бенни внимательно оглядывал дерево и другие деревья и лес позади навесов. – Кто-то тайком пробрался в лагерь не далее как полчаса назад. Залез на дерево и повесил это на сук. Наши лесные невидимки? Вы что-то видели? – спросил он рабочих.
Те мотали головами, пятились, жались поближе к костру.
– Вас предупреждают, – сказал Вилли Сибрук.
– Кто? – спросил Мещерский.
– Они. Лес. Пока вас только предупреждают, чтобы вы не заходили дальше. А лучше бы совсем ушли отсюда. Будут и другие предупреждения.
– Похороните это, – приказал Бенни Фитцрой рабочим, указывая на вырванную человеческую челюсть, лишенную кожи и зубов и словно обглоданную.
Но никто из рабочих не хотел касаться жутких костей.
– Я сказал взять лопату и похоронить! – заорал Бенни и выстрелил из своего револьвера в воздух. – Ну! Остолбенели, что ли! Взять лопату! Похоронить!
Двое рабочих побежали за лопатами. Похороны состоялись за пределами лагеря на опушке. Они присутствовали все, словно неизвестный покойник (а человек, у которого вырвали челюсть, уж точно не жилец) был им всем близок и дорог. Пока рабочие копали ямку, Бенни стоял со своим револьвером на страже, озирая черные глухие молчаливые джунгли – ни криков ночных птиц, ни песен древесных лягушек, ничего.
Тишина.
Тьма.
Эта непроглядная тьма снилась Сергею Мещерскому той ночью. Крутилась, крутилась, крутилась черная пластинка под иглой патефона. И они все на ней, словно игрушечные фигурки, вырезанные из костей. Он проснулся в палатке от шума. Постель Бенни снова была пуста – тот даже и не ложился. Дежурил всю ночь по лагерю.
Спозаранку у административной палатки выстроилась длинная очередь рабочих, пожелавших немедленно получить расчет и свалить с лесозаготовок. Бенни Фитцрой стоял и мрачно созерцал эту новую напасть.