Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 844)

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что есть на самом деле. О чем стыдливо предпочитают умалчивать. О чем не говорят. Знаете, как на нее порой смотрели на улицах, в метро? Словно на чудного невиданного зверя. И все из-за ее внешности. Из-за ее темной кожи. И это при том, что африканцы, вообще темнокожие – они привычны и любимы – в кино, в музыке, на телеэкранах, в спорте. Но только не в быту. Бытовой расизм – вот что я имею в виду. – Журавлева повысила голос. – Только не говорите, что вы не знаете о таком явлении нашей жизни. Бытовой расизм. В метро – она мне говорила с усмешкой горькой – мужик в летах сразу встал, когда она села с ним рядом. И в магазинах во время шопинга порой она сталкивалась с тем, что продавщицы сначала говорили с ней как с иностранкой, а потом, когда узнавали, что она русская… только вот такая русская, с темной кожей, шептали за ее спиной «нарожали черт знает от кого». Это ее сопровождало всю жизнь со школы. Да что я не помню – в наше «счастливое советское детство» при совке тоже все так вот лгали, приукрашали, а за спиной шипели грязные расистские анекдоты про «отвалившийся хвост». Я дралась за нее тогда, в школе, когда только слышала такое в ее адрес. А сейчас как с этим бороться? Вон фильм сняли «Щелкунчик», где принца играет темнокожий актер. Так вал комментариев расистских в соцсетях от нашего великодушного доброго народа: мол, что это? Мол, хорошо, Гофман не дожил до такого позора, как «черный Щелкунчик». Когда такие откровенно расистские, фашистские комменты про «черного Щелкунчика», никто не возмущается из поборников скреп и духовности! Никто не осуждает. Стараются не замечать. Афия жила со всем этим. И сталкивалась постоянно. И это стало причиной ее смерти.

– Причиной смерти? – спросила Катя. – Вы постоянно говорите «он». Кто это?

Журавлева кивнула на соседние дома.

– Она его возбуждала. Он ее хотел. Он к ней клеился. Но это было грубо. Отвратительно. Он сам в душе расист. Но он хотел ее и злился при этом на себя. Она ведь красавица была. Вы ее видели. Царица ночи. А он домогался ее, как шлюху. Ну и схлопотал. И он осатанел. Это такая животная злоба… такая ненависть…

– Он ей угрожал? – спросил Миронов.

– Он слишком умный, чтобы угрожать, тем более при свидетелях. Но он при мне называл ее…

– Как?

– Черножопой. – В глазах Журавлевой сверкали слезы и бешенство. – Ее! Она знает четыре языка. Она всю себя посвятила музейной работе. Она интеллигент до мозга костей и потомок интеллигентов. В ней кровь вождей народа ашанти. А это род с пятисотлетней историей. А этот подонок называл ее черножопой. И в конце концов убил ее там, на озере.

– Вы обвиняете вашего соседа по даче в убийстве своей подруги? – спросил Миронов.

– Да. Да, да, да! А вы, полиция, слушаете мои обвинения. И толчете воду в ступе вместо того, чтобы объявить его в федеральный розыск. И думаете, я не знаю почему? Потому что он вам, возможно, не по зубам. У него связи. Покровители. Он из тех, кого вы предпочитаете не трогать, что бы они ни делали в последние годы – обольют ли выставку мочой, изобьют ли какого-то несогласного, явятся ли в кинотеатр срывать показ фильма. Вы их только пожурите легонько и отпустите – что я, не знаю, что ли? Это же на виду. Как полиция обходится с этими подонками сейчас. Ну, вроде ничего такого – подумаешь, облили картины мочой. Но это же из патриотических побуждений. А то, что они – фашисты… А кто тогда фашисты, если не они?! А вы – полиция – бездействуете. Вы забыли, что служите закону. Вы просто трусите. И ваше начальство трусит. И вот теперь – убийство. Афия поплатилась жизнью только за то, что не спала с этой расистской мразью. Что она единственная из всех – она, черная русская, в отличие от всех вас, белых русских, отважилась бросить прямо в глаза ему – этому подонку, что он фашист и что она его презирает и не боится.

В этот миг послышался шум мощного мотора. Из-за поворота показался громоздкий черный «Гелендваген». Глаза Полины Журавлевой расширились. Она оттолкнула с пути ошеломленную Катю и бросилась прямо наперерез сундуку на колесах, за рулем которого сидел мужчина.

Старший лейтенант Миронов ринулся за ней следом.

Глава 8

Ошейник

Черный джип резко затормозил – еще пара сантиметров, и он ударил бы Полину Журавлеву крылом.

– Сдурела, что ли?!

Катя, подбежавшая к машине, увидела за рулем мужчину – крепкого, на вид гораздо моложе Афии, бритоголового, с двойным подбородком и голубыми глазами – фарфоровыми, во взгляде что-то одновременно и младенческое, и холодное.

– Выходи из машины. Будь мужчиной. – Журавлева оперлась на капот. – Эй, вы, слушайте мои официальные обвинения. Я даю показания против него – я обвиняю его в убийстве моей подруги Афии Кофи Бадьяновой-Асанте.

Бритоголовый парень в джипе заморгал, высунулся из окна.

– Пьяная, что ли?

– Афию убили.

– Я… ты что несешь?!

– Выйдите из машины, – приказал Владимир Миронов. – Мы сотрудники полиции. Расследуем убийство вашей соседки Бадьяновой-Асанте. Назовите свое имя и фамилию.

– Прохоров Глеб. – Бритоголовый вышел из джипа. – А это… она убита?

– А то ты не знаешь. – Журавлева еле сдерживала себя. – Что ты строишь из себя?

– Заткнись ты! Скажите, чтобы она заткнулась.

– Это ты ее убил, урод! Фашист!

– Заткнись ты, либеральная шлюха!

– Твои дружки это писательнице Улицкой кричат. – Журавлева стиснула кулак. – Это не оскорбление, это комплимент из твоей поганой глотки. Думаешь, я не знаю, что у вас было с Афией? Она мне все рассказала. Ты ее домогался грязно. А она – не эти, ботва, хипстеры, которых вы лупите, когда вас ваши хозяева на них натравят. Афия умела дать отпор таким, как ты. И ты убил ее!

– Подождите, не кричите, – попросил Миронов Журавлеву. – Так он, Прохоров, ваш сосед по даче?

– Да. Чтоб он сгорел!

– Где вы живете? – спросил Миронов Прохорова.

Тот указал на дом за сплошным новым забором. Крыша строения из красного кирпича крыта металлочерепицей. На втором этаже в мансарде – большое окно. Дом добротный, хотя и наполовину невидимый, резко контрастирующий со старыми дачками-скворечниками научного поселка «Меридиан».

– Когда вы видели вашу соседку в последний раз? – задал новый вопрос Миронов.

– Давно. Я не помню. А что… она правда убита? Где?

– Скажи, скажи сам нам это. – Журавлева снова вмешалась. – Ты же не мог все так просто оставить. Ты снова начал к ней приставать. А когда она опять прогнала тебя, ты ее убил! А сейчас приехал взглянуть, что и как. Убийц всегда тянет на место преступления.

– Да заткнись ты, стерва! – заорал на Журавлеву Прохоров. – У нее не все дома, что вы ее слушаете! Она сама… это тебя она гнала, потому что ты как назойливая муха. Ты ее доставала своей болтовней! И она не знала, как тебя отшить. Она мне говорила, что вы… что ты…

Глеб Прохоров умолк, поняв что…

– А, так вы знакомы с вашей соседкой по даче гораздо ближе, чем кажется. В курсе таких вещей. – Катя решила вмешаться в этот крик на дороге.

Прохоров глянул на нее тяжело. И его лицо… оно дрогнуло, и на нем отразились замешательство, беспокойство и еще что-то… неуловимое, но крайне важное, что пока не поддавалось расшифровке. Катя поняла, что задела какую-то очень чувствительную струну этого типа. И еще она поняла, что он им лжет. И ложь скрыта в тех скудных косноязычных фразах, которые он так нехотя цедит. А что там, под этими фразами? Что под этой ложью?

Глеб Прохоров стоял, широко расставив ноги… в джинсах… в майке. Нет, не на дачной дороге перед ними. А на втором этаже своего загородного дома. И это было в июле. Жаркий, сладкий июль…

Три месяца назад.

Со второго этажа двор соседки был виден как на ладони. Грядки с клубникой. Кусты смородины. Клумба с оранжевыми настурциями. Солнце стояло в зените. И кругом было так тихо. Понедельник. Большинство соседей приезжали только на выходные. У Прохорова выпали свободные дни. И он пил, глушил пиво на даче, пялился в телик. Ждал звонков на мобильный. Но они не приходили. Время отпусков…

Он увидел соседку. Она шла к кустам смородины в купальнике. Купив недостроенный дом и занявшись его строительством и отделкой, Глеб Прохоров сначала думал, что его соседка иностранка. Или мигрантка. Потом он спросил в дачном магазине. И ему сказали. Про себя он отметил, что она… Афия… метиска, полукровка. И она была такой… Он никогда не видел прежде таких, как она. Он все чаще, когда бывал на даче, поднимался на второй этаж и тайком, как мальчишка, пялился на ее участок.

Афия шла мимо кустов черной смородины, и ее кожа… ее атласная темная кожа светилась, словно отражая солнечный свет. Вот она завела руки за спину и сняла бюстгальтер от купальника.

Прохоров отпрянул от окна. И ринулся за своим армейским полевым биноклем. Вернулся, припал к нему.

У нее была упругая грудь идеальной формы. Она вскинула руки вверх и потянулась. Как пантера.

Прохоров ощутил великий жар во всем теле. Стало даже больно. Никогда, никогда, никогда он не испытывал такого… вот такого… Как это назвать? Даже когда во второй день Нового года они завалились с приятелями в ночной клуб в Питере – это после крестного хода трезвенников, что проводился первого января, и им кликнули клич – надо поддержать, потому что народу-то маловато. Первого – кто трезвый? И там, в этой питерской дыре, вертевшаяся на шесте девка соскочила со сцены, уже совсем голая, после стриптиза, в одних серебряных бикини, и плюхнулась к нему на колени, заводя его, обнимая за шею, дыша сладкой малиной леденца. И он засунул в ее трусики на завязках свою руку с пятитысячной купюрой и ощутил, какая она влажная и горячая в промежности. Но даже тогда на пике он не испытывал такого жара… такого смятения, которое ощущал сейчас, подглядывая за этой черной… черной… черной…