Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 753)
Она металась на кровати. Все сплеталось в единое целое.
Хотелось ли ей вот такой любви?
Было ли в этом счастье?
Утром горничная с перевязанным ухом и забинтованной головой – та самая девочка, видно, кое-как пришедшая в себя, – принесла ей кофе и завтрак.
Бахметьев не пришел. Из Москвы приехало на поезде все правление Русского Промышленного банка в полном составе. И они все вместе с ним отправились на фабрику, в цеха.
Елена Мрозовская видела это из окна. Как они садятся в пролетки под проливным апрельским дождем.
Тогда она сдвинула в сторону поднос с кофейником из саксонского фарфора, долго, очень долго смотрела на чашку… Здесь ведь отравили когда-то людей, подсыпав яд то ли в такую вот кофейную чашечку, то ли в бокал вина…
Она пошла в фотолабораторию Глафиры и там долго и скрупулезно раскладывала все негативы по порядку – и свои, и ее, все фотографии, которые она аккуратно подписала на обороте. Она намеревалась оставить их здесь, в этом доме. Они принадлежат дому, исчезнувшей, как талый снег, семье. Никакого медицинского освидетельствования теперь не будет, значит, и фотографии не нужны. Хранить их у себя она не хотела. Пусть
Затем она вернулась к себе, достала кофры и начала медленно укладывать свои вещи и свое оборудование.
Глава 41
Одной ногой в могиле
Судья Репликантов еле ходил. Катя поразилась перемене, которая произошла с ним за короткое время с их первой встречи на свиноферме.
Они поехали к нему домой, узнав адрес в дежурной части. Анфису Гущин взял с собой, ни малейшего возражения не выразил.
Судья жил в новом многоэтажном доме недалеко от банка – Дома с башнями. Кирпичная многоэтажка торчала посреди огромного пустыря, загроможденного коробками незаконченных строений. Здесь, видно, замыслили разбить новый современный микрорайон, но строительство остановилось.
Судья сам открыл им и молча сверлил их взглядом с порога. Небритый, худой, костистый, он посторонился, молча, давая им возможность войти в просторную четырехкомнатную квартиру – слишком большую для одного и захламленную с какой-то почти старческой остервенелостью.
– Опять вы ко мне? – произнес он хрипло. – Мальчишку повесили. А у вас, полиции, нет других дел, как разговаривать со мной.
Он дико закашлял, ухватился за косяк, его лицо посинело. И Катя вдруг испугалась, что он умрет прямо тут, перед ними, в прихожей. И мысль – странная – закралась в голову:
Она едва не замотала головой, отбиваясь от этого бреда, словно от осы. Морок Горьевска… он все же упорно протачивал, прогрызал себе ходы из тьмы. И пусть все казалось таким диким и нелепым по сравнению с реальными событиями, но все же…
– У нас есть сведения, что вы проявляли интерес к чертежам башни и чертежам часов, – прямо сказал Гущин.
– Проявлял, – судья сверлил его взглядом. Глаза были янтарными. – И что с того? Брал в архиве, искал сам.
– Зачем?
– Просто так. Чтобы хоть чем-то занять свой разум. У меня каждые десять дней анализы, и там все ни к черту. Если постоянно об этом думать – что там и как с кровью, с гемоглобином, – можно с ума сойти. Я хотел отвлечься, думать и размышлять хоть о чем-то другом.
– О том, как устроен часовой механизм и можно ли его запустить?
– Чертежей часового механизма в архиве нет. Они не сохранились. Можете спросить в музее. Они это подтвердят. Есть лишь рисунки циферблата и кое-какие инженерные наброски, чертежи по строительству башни. А к чему все эти вопросы, полковник?
– Три убийства в вашем городе, и все связаны с Башней с часами.
– Недотепу-фотографа вы тоже считаете связанным с башней?
– У вас с ним был конфликт. И он… Он тоже имеет отношение к этой вашей местной легенде об исполнителе желаний, о демоне семейства фабрикантов.
– А, вот оно что. Если бы спросили, вам бы об этом рассказали в первый же день. Неужели в интернете эта байка не гуляет? – Судья снова зашелся в диком кашле. – И все же, какую информацию вы получили от фотографа? Что ему было известно?
– Если все это чушь, почему это вас так интересует?
– Просто так, – судья обнажил в ухмылке желтые прокуренные зубы. – Простите, но у вас очень глупый вид сейчас у всех. И у вас, полковник, и у барышень. Наша беседа… допрос… никак не может перетечь в этакую инквизиторскую, фантастичную плоскость. Потому что вы как человек умный понимаете всю абсурдность подобной ситуации. Вы никак не можете спросить у меня то, что вертится у вас на языке: не я ли прикончил всех этих бедняг с целью вызвать демона часов и склонить его к сотрудничеству, принес ему жертвы, чтобы он исполнил мое заветное желание? Это вы хотите спросить у меня?
– Любые вопросы, помогающие установлению истины, уместны, – ответил Гущин.
– Взгляните на меня. Разве мне по силам такие подвиги? Я каждый день думаю, что не доживу до заката. Если бы я даже и хотел… Нужна же вера, полковник. Вера во весь этот бред. А у меня давно уже никакой веры ни во что нет. Я не верю. Потому что все это тщета. В реальности все очень просто: жизнь, потом смерть. Как в природе. И никакие ужасные сказки не могут этого изменить.
– Дело не в сказках, а в психике.
– Вы меня считаете сумасшедшим? Помешанным?
– Нет, у меня нет этому доказательств. У меня есть лишь несколько фактов. Вы имели конфликт с фотографом. Вы общались с первой жертвой, Аглаей Добролюбовой, вы были ее начальником. И вас видели несколько раз разговаривавшим с этой девушкой. Ей было девятнадцать лет. Какие общие темы были у вас для беседы?
– Если скажу – рабочие, вы не поверите. Я скажу как есть: я пытался ее предостеречь, предупредить.
– О чем?
– Чтобы она хорошо вела себя, – судья усмехнулся. – Не роняла себя. Не верила мужским обещаниям. Не была дурой, короче говоря, наивной влюбленной дурой, ослепленной своими девичьими фантазиями.
Катя насторожилась: что-то новое мы слышим от судьи-циника.
– О чем конкретно шла речь?
– Я же сказал, о том, чтобы не быть наивной дурой. Мне было жаль эту девчушку. Меня попросили поговорить с ней – не как начальника, а по-отечески, по-доброму. Она все же дочка милиционера.
– Кто вас попросил?
– Дочка моей старой знакомой.
– Кто?
– Ульяна Антипова.
Катю бросило в жар. Горьевск… Вот он, истинный Горьевск… Ложь на лжи.
– Она ваша знакомая?
– Ее покойная мать. Скажем так… Я когда-то состоял с ее матерью в отношениях. Она была красивая женщина. С понятиями. Горячая штучка.
– Ее в восьмидесятых сослали сюда, на сто первый километр.
– Как ночную бабочку. И неоднократно. Ах, эти ночные бабочки-путаны! – судья ухмылялся им в лицо. – Тогда, сорок лет назад, все это было запретно. Запретный плод. Совковая мораль. А мы были молоды здесь, в провинции, падки на столичный мед… Я тогда еще работал в прокуратуре. Мы скрывали наши отношения. Я был уже женат. Но Ульяна… Она… мы никогда об этом с ней не говорили, и она никаких тестов не проводила… умничка… Но она вполне может оказаться и моей дочерью. Поэтому… именно поэтому, когда она попросила меня об услуге, я не мог ей отказать.
– Она попросила вас поговорить с Аглаей Добролюбовой?
– Да. По-отечески строго. Предупредить ее.
– О чем?
– О том, что она, глупышка, влюбилась не в того человека.
– В кого?
– В Казанского, естественно. У Ульяны с ним давний роман. Она спит и видит, как бы замуж за него выскочить. Она тогда, три года назад, так переживала из-за юной соперницы, такая бедняжка!
– У Казанского с Аглаей были интимные отношения?
– Это вы у него спрашивайте. И что там вообще было, какой бульон он варил из этой юной дурочки.
– Почему вы нам не сказали об этом сразу, в прошлый раз?
– Потому что я… Вы бы тогда неправильно истолковали мои слова. Посчитали клеветой. Сейчас, после нового убийства… этот паренек… эта новая жертва… Я и сам теперь произвел ревизию и переоценку фактам и доказательствам, я же судья. Так вот… Помните, что я говорил вам в прошлый раз?
– Искать кого-то со сдвигом по фазе на почве оккультизма. Психопата. Причем это не вы, а кто-то другой. – Гущин смотрел ему прямо в глаза. – Кто?
– Он.
– Казанский?
– Он в душе инфантильный фанатик. С виду – современный прагматик, чиновник, карьерист. Но в душе… Видимо, это что-то личное, возможно, впитанное с молоком матери.