Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 724)
Вакулин хлопал глазами. Наконец сообразил.
– А, это… А чего вы это… А, ну ладно… Да, я. Мы весь ремонт сделали – и в корпусах, и на самой башне. Полный ремонт со всеми требованиями архнадзора. Все соблюдали, старались. Тогда работы в самом разгаре были. Откуда же я знал, что такое случится? Меня, как мешок, потом несколько месяцев трясли – все проверяли, зачем я нелегалов-таджиков нанял. А где рабочих-то взять – корыта таскать и стены чистить? Откуда мы могли знать, что эту бедолагу там повесят?
– В здание башни все время был свободный доступ?
– Ремонт же. Там даже переборки меняли, лестницы укрепляли, окна меняли на стеклопакеты. Стройка же капитальная была. Я весь в нее вложился, до последнего рубля!
– Те задержанные рабочие из Таджикистана – вы их знали?
– Сто раз меня спрашивали об этом. Прораб их нанимал, не я. Да и ни при чем они. Отпустили их потом.
– А вы сами… Вы где находились в момент убийства?
– Опять двадцать пять! – Вакулин хлопнул себя по бедрам. – Сто раз объяснял, в больнице все проверяли. Я в травматологии лежал, мне только операцию сделали на ноге тогда. Стопу всю по кускам врачи собрали – поклон им низкий. А то мог без ноги остаться.
– А что произошло? Я слышал, что-то странное случилось у вас там во время ремонта. За три дня до убийства.
– Уж не знаю, странное или не странное, а контейнер на меня свалился, ногу придавил. – Вакулин указал на левую ногу в кроссовке. – Контейнер со стройматериалами, с утеплителем стен – мы же офисы там оборудовали, проводку вели, коммуникации. Все в штабеля уложено было, а этот верхний ящик, видно, плохо закрепили. Я мимо проходил – он шмяк! В результате раздробление стопы. Я потом полгода еще в ЦИТО лечился, на процедуры ездил с ногой.
– Могли и намеренно на вас ящик столкнуть, – заметил Гущин. – Эти ваши таджики. Или еще кто-то.
Вакулин посмотрел на него.
– Нет никаких соображений? Вас, хозяина стройки, из дела выводят, в больницу отправляют. А через три дня на вашей стройке убийство Аглаи Шубнико…
Вакулин уставился на Гущина. Катя тоже была поражена – он перепутал фамилии! Вот о ком он сейчас на самом деле думает!
О
– Аглаи Добролюбовой, – поправился Гущин. – Вы знали эту девушку?
– Знал, что она дочка моей давней знакомой, Марии Вадимовны, – тихо ответил Вакулин. Он выглядел серьезным. – Так жаль, такая молодая… Мне наши со стройки сказали тогда – ее повесили прямо на часах, внутри. Какая-то невообразимая дикость.
– Я бы хотел сейчас осмотреть Башню с часами. Вы не могли бы мне помочь открыть ее и экскурсию провести?
– Экскурсию провел бы – там столько нашего пота, столько денег! А открыть не могу. Я теперь никто на этой фабрике. Контракт со мной город расторг. Мне даже компенсацию затрат на ремонт не полностью выплатили – так, какие-то крохи бросили. Придрались ко всему, к чему только можно было придраться. В нарушениях договора на реставрацию обвинили. Нет у меня ключей. Город все забрал. А фабрика и башня уже полтора года пустуют. Мы по судам бродим, правду ищем, а там снова все обращается в ничто. Все наши труды.
Глава 18
101-й километр
– Если пока не получается поговорить с матерью, тогда надо встретиться с подругой матери – Молотовой. Она и труп девушки на башне обнаружила, – полковник Гущин кусал губы. – Она ведь живет где-то неподалеку от этой самой улицы Труда. Катя, найди мне в деле протокол ее допроса и адрес.
Катя быстро начала листать страницы первого тома. Главный свидетель, нашедший труп, допрос всегда в самом начале подшивается, после протокола осмотра места происшествия.
– Молотова Мария Вадимовна. Адрес московский и местный. Тупик Труда, владение 3. Федор Матвеевич, мы ее уже видели с вами у Добролюбовой. Правда, странную они пару представляют. Молотова, кажется, о ней заботится, продукты вон привозила, не пить уговаривала.
– Была такая актриса кино в семидесятых – Мария Молотова, – сказала Анфиса. – Даже у Тарковского в эпизодах снималась. А потом исчезла из кинематографа. Я фотографии московских красавиц разных лет для выставки в галерее отбирала. Обратила внимание – очень красивая женщина, а судьба в кино, видно, не сложилась.
Капитан Первоцветов показывал дорогу до тупика Труда. Тихая загогулина, застроенная солидными кирпичными домами за высокими заборами, примыкала к улице Труда и выходила прямо на берег речушки.
Верхние этажи кирпичных коттеджей глядели прямо на Башню с часами и фабричные корпуса, красовавшиеся вдали.
Гущин громко постучал в калитку дома номер три. Катя видела: полковник словно впал в лихорадку. Все скорей, скорей, все наскоком. И эта оговорка с фамилией, чисто по Фрейду… Странное совпадение – две девушки по имени Аглая – видимо, сильно его задело, обескуражило и насторожило. И, возможно, там было что-то еще. Предчувствие? Объяснять все это своим спутникам Гущин категорически не желал. Но Катя видела: он сам не свой. И это не оперативный азарт. Это какое-то иное, не слишком приятное, почти болезненное для полковника чувство.
Калитку на их звонок открыл молодой парень по имени Макар – тот, что встречался им уже дважды. На лице его отразилось удивление, и опять же – там было что-то еще. Как у них у всех в этом Горьевске – у толстяка Мурина из розыска, у капитана Первоцветова, у хранительницы музея и даже у того городского воротилы из администрации – Андрея Казанского.
– Полиция области, – Гущин громко официально представился. – Нам необходимо видеть Марию Вадимовну Молотову.
– Тетя, к нам полиция! – закричал Макар на весь двор. – Тетя ванну принимает, я не знаю, удобно ли сейчас… Впрочем, проходите в дом, я спрошу ее.
Он оставил их на просторной теплой террасе с плетеной мебелью. Катя оглядывалась по сторонам – да, это не хлев, в который превратился изначально приличный дом Добролюбовых. Это место, где живут обеспеченные люди с хорошим вкусом. Не дача – загородный дом с хорошей мебелью, модными диванами с чехлами из некрашеного льна, жалюзи на окнах, яркими любительскими картинами и постерами на стенах. Где-то в глубине открылась и закрылась дверь, заплескалась вода.
– Я иду, иду, подождите! – сообщил им приятный грудной женский голос.
И через пять минут на террасу вплыла Мария Вадимовна Молотова в белом банном халате, полотенце-тюрбане вокруг головы и с маской из крема на лице.
Но, несмотря на весь этот камуфляж, Анфиса восторженно ойкнула и объявила:
– Это же вы! Вы в кино снимались! У Тарковского! Только по кастингу в «Солярис» тогда не прошли, но зато в других фильмах…
– Кинематограф – это сон, иллюзия. – Молотова усмехнулась, разглядывая их столь разношерстный квартет. – А вы, полиция, что-то зачастили в наши пенаты. Я уже объясняла вам: я абсолютно не знала того юношу – Дениса, фотографа, – который жил у Маргариты. Я его лишь мельком видела.
– Мы к вам по поводу дела трехлетней давности. Убийства дочери Маргариты Добролюбовой Аглаи, – сказал Гущин.
Что-то в лице под белой маской крема изменилось. Голос пожилой дамы чуть осип, когда она сказала:
– Присядем, – указывая на плетеные кресла и диван с подушками.
– Я узнал, что именно вы утром 30 июня три года назад обнаружили в башне тело Аглаи.
– До смерти не забуду это зрелище. Она висела в петле на часах. Синяя вся. Ужас! У меня крепкие нервы, я многое повидала в жизни. Но там я чуть в обморок не упала. Стала кричать, прибежали рабочие. Вызвали сразу полицию, а я все думала – как сказать Марго…
– Нам сейчас не удалось побеседовать с Маргаритой Добролюбовой. Она в сильной степени опьянения.
– С этим уже невозможно бороться. Она хроник. Алкоголь разрушил ее. Жизнь ее поломала всю, а гибель дочери окончательно добила. Я ее жалею, стараюсь как-то поддержать. Она не заслужила такой участи. – Голос Молотовой дрогнул.
– А где отец Аглаи? Как нам его найти? Они в разводе?
– Он в могиле. Попал в ДТП десять лет назад. Справки о нем можете навести в вашем отделе полиции – он же был полицейский, правда, потом на пенсию вышел, работал охранником, тоже попивал – было дело.
– Отец Аглаи полицейский? А она сама работала в городском суде? – уточнил капитан Первоцветов.
Молотова задержала взгляд на его лице. Снова ее черты под маской крема изменились, словно смягчились.
– В суд Аглаю взяли работать именно потому, что она дочка полицейского, – пояснила она. – А ее отец… Это такая романтическая история, которая, наверное, возможна лишь здесь, на сто первом километре. Она – Марго – ведь была из высланных сюда. Из тех, кому в восьмидесятых, при Андропове, запрещено было проживать в крупных городах. Слали на сто первый километр. Здесь фабрика тогда еще работала ткацкая, прядильная. Их заставляли трудиться на фабрике, черпать пролетарскую жизнь из общественного котла, перевоспитываться трудом. А ее будущий муж – тогда еще тоже совсем молоденький милиционерик – осуществлял за ней административный надзор. И за ее подружкой Тоней – Тутси – тоже.
– Вы давно знаете их семью? – спросил Гущин.
– Я знаю Марго почти сорок лет. Я ведь тоже из ссыльных, из сосланных на сто первый километр. Статьи разные – суть одна: запрет на въезд в крупные города, поражение в правах. Мы всего этого тогда хлебнули вместе. Правда, за мной надзор осуществлял не ее будущий муж – наивный лейтенантик-милиционер. Меня курировал товарищ из КГБ – персонаж местного разлива, некто Кучин. Он и в судьбе Марго и ее семьи сыграл свою роль.