Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 663)
Катя молчала.
– Признайтесь, он ведь сразу произвел на вас сильное впечатление, – не унимался Водопьянов. – С одного взгляда.
Не стоило этого говорить, но Катя не могла соврать.
– Да.
– А то! Три пилотируемых полета на МКС. Два выхода в открытый космос. Каждый полет – длительный, первые два – по сто пятьдесят суток на орбите и третий – двести двенадцать. Каждый выход в открытый космос – пять часов. За это время МКС почти четыре раза облетает наш шарик. Наша планета, все мы, с нашими делишками, интригами, надеждами, мечтами и амбициями, где-то там – у него под ногами. Вертимся, вертимся. Бесконечная малость и тщета наша, а он…
– Ваня, он не бог, а космонавт, – усмехнулся Дмитрий Ларионов.
– Катя… вас Катя зовут, да? – Водопьянов сделал изящный жест, обводя мастерскую Чеглакова, его картины. – Вы, кажется, понимаете меня. Что я имею в виду. Мы привыкли к космическим полетам. В интернете читаем на ленте новостей: стартовали, пристыковались, повертелись, приземлились. Ну, опять вышли в открытый космос, что-то там подолбали гаечными ключами снаружи. Типа «Мама – бортовой компьютер – поставь солнечные паруса». Но это же чудо! Настоящее чудо, которым надо бесконечно восхищаться! А мы привыкли к этому чуду, как к чему-то обыденному, как к поездке на автобусе! Их – тех, кто выходит в открытый космос, – мы воспринимаем уже тоже как совсем обычных людей. Но как же такое возможно? Да и они сами с нашей подачи относятся к своим деяниям как к работе! Знаете, Катя, вы сейчас смотрите на его картины. Наверное, думаете: рисует, как космонавт Леонов. Я, кстати, очень внимательно прочел книгу мемуаров Леонова. Здорово он пишет, так подробно. Все рассказывает, все эти вещи – масса информации, точность во всем. Гордость первопроходца. Все эти чрезвычайно важные с нашей земной, человеческой точки зрения мелочи: кто, как и куда, кого опередили. Все это классно. Но в глазах космоса, или… царствия небесного, как уж хотите это называть, это все так суетно! Чисто человеческая суета. Важность сиюминутная. И я был поражен тем, что там, в этих мемуарах, отсутствует самое главное.
– Что? – спросила Катя, завороженная этой горячностью, так не вяжущейся с его обликом.
– Да то, как он… человек, первое человеческое существо, земное, все это воспринял! Его эмоции! Его личная исповедь, как у Блаженного Августина! О том, как он навсегда изменился после того, что увидел и прочувствовал, оказавшись там впервые, один на один с этой бездной, бесконечностью и величием… Как он не сошел с ума?! Или сошел? Или переродился? Или что-то понял, что нам недоступно? Самое главное, ради чего все это и делал!
– Леонов, может, это словами не в силах выразить в эмоциональном плане, – сказала Катя. – Поэтому он рисует. Может, и слов таких в человеческом языке просто нет, чтобы описать его истинные чувства, когда он открыл шлюз и шагнул один во Вселенную.
– Вы считаете, что нет таких слов, чтобы это описать?
– Чеглаков тоже рисует, – тихо произнесла Катя. – Иван, чем занимаются на базе ЭРЕБ?
– Что? – Водопьянов словно на землю спустился.
– У вас там какой-то проект IT, я знаю. И вы, Дима, работаете там в лаборатории. И Чеглаков до отряда космонавтов… Чем занимаются на базе? Что изучают?
– Уверяю вас, не зеленых человечков.
– И все же?
– Донозологическое состояние человека, – сказал Дмитрий Ларионов.
– Что? – Катю отчего-то испугало это словосочетание – «донозологическое состояние».
– Никаких особых тайн нет. Да и раньше их не было. – Водопьянов сделал ему жест – ну, что ты право, брат? – Просто играли в секретность, паранойю тешили. Никаких пришельцев, никаких инопланетных вирусов на базе ЭРЕБ нет. Изучали в основном жизнедеятельность организма, механизмы психорегуляции, коррекцию, лечение. Разрабатывали различные лекарства. Космическая фармакология. В ряде случаев брали на себя рекреацию экипажей и космонавтов – когда было что-то тяжелое, когда Центр по подготовке сам не справлялся.
– Как понять – что-то тяжелое? – тревожно спросила Катя.
– Психологические срывы, депрессии, психозы, попытки суицида. Никто об этом никогда не говорил и не писал, – но случаи были. Это же космос, Катя. Вы не понимаете, что они там переживают чисто психологически! Там помощи нет. – Водопьянов ткнул пальцем вверх. – Экипаж один на один с судьбой. Если что – никто не поможет. Никто. Не долетит. Не спасет. Опора лишь на свои силы. Знаете, каково это осознавать каждый день, проверяя – идет ли воздух, не засорился ли вакуумный унитаз, нет ли возгораний, есть ли подача энергии? Долго ли с катушек слететь?
– А это состояние, о котором говорили?
– Донозологическое? – перебил приятеля Дмитрий Ларионов. – Это одно из главных направлений было и есть по исследованиям. Изучение состояния человеческого организма, абсолютно здорового, в котором жизнедеятельность проходит за счет более высокого напряжения, чем в нормальных условиях. Ну, что-то вроде существования в условиях постоянного сильнейшего стресса, когда физические показатели близки к выходу за пределы нормы, постоянное балансирование на грани. Жизнь космонавтов на орбите – жесточайший стресс. Пусть, Катя, вас не обольщают их широкие жизнерадостные улыбки на весь экран во время сеанса связи с землей. Моя мама всю свою жизнь посвятила этой проблеме. Созданию препаратов, которые бы помогали в таком пограничном состоянии. Нельзя найти в физическом смысле более здоровых и подготовленных людей, чем космонавты. Но насчет психики – это отдельный вопрос. Где тонко, там и рвется. Моя мама изучала это – то, что рвется, когда человек внешне здоров и полон сил. На базе не занимаются ни генной инженерией, ни созданием монстров. Фармацевтикой, изобретением лекарств, которые пригодятся не только на МКС, но и для длительных космических перелетов, когда экипаж будет на многие годы изолирован в замкнутом пространстве.
Катя понимала: говорят ей, конечно, далеко не все. Но хоть какая-то информация. И на том спасибо. И кое-что в словах Дмитрия Ларионова ее привлекло.
– Монстров не создаете. Они в ЭРЕБе сами заводятся. Серийные убийства в вашем городе. И Нину Кацо тоже убили. А больше половины населения города связано с базой.
– Вы собираетесь раскрыть серийные убийства? – насмешливо спросил Водопьянов. – Вы планируете поймать здешнего монстра? Константин, девушка отважна, как прекрасный доктор Элизабет Шоу. Смотрели «Чужой»? Знаете, что с ней стало в конце?
– Умолкни.
Константин Чеглаков вернулся – он переоделся в чистое, отмылся. И сейчас казался моложе своих лет.
– Я вас внимательно слушаю, – сказал он Кате.
И той снова показалось, что разговаривает с ней прекрасный андроид. Неужели «космонавты живьем» напрочь лишены эмоций?
– В ваш дом залез вор или воры. Нину Павловну Кацо убили при попытке грабежа. Возможно, это один и тот же человек.
– Возможно.
– У вас нет каких-то подозрений, кто это может быть?
– Понятия не имею. У меня украли сущую ерунду.
– Я все это время думала, что у вас украли картины.
– Я, когда разобрался с бардаком, который здесь устроили, понял, что ни одно полотно не пропало. Три картины этот вандал разрезал, может, завернуть что-то хотел? Но это абсурд. Не кофеварку же.
– Нина Павловна общалась с вами только по вопросам выставки ваших картин?
– Да. Я был так тронут! Мазилы-дилетанты тают, когда их приглашают выставляться.
– Это она таяла, как марсианский лед, от ваших улыбок, – хмыкнул Водопьянов. – Что, я не видел, что ли? Тетка жаждала романтики.
– Умолкни.
– Вы один здесь живете? – спросила Катя.
Прекрасный андроид впервые улыбнулся ей. Катя чувствовала: он изучает ее, как, возможно, там, на орбите, во время опыта изучал какую-нибудь мушку-дрозофилу…
– Из всей семьи я один остался. С женой мы развелись несколько лет назад. Еще вопросы?
– После кражи вы не общались с Ниной Павловной? Может, она звонила вам?
– Нет. Мы раньше, когда она зашла ко мне, договаривались, что я загляну в музей. Возможно, захочу еще что-то добавить – уже по своему усмотрению – к выставленным картинам. Но я был занят со всем этим домашним бардаком. В полицию к вам ходил писать заявление и давать показания. Мне очень жаль, что Нину Павловну… что она… Я сначала даже не поверил, когда узнал.
– И я не поверил, – встрял Иван Водопьянов. – Это как нарушить заранее заданный код программы. Обычно убийцы такого типа не нарушают однажды созданного ими же самими кода поведения. Я ведь сначала подумал, что ее нашли, как и ее сестру, ту, что зимой убили, на остановке. Это потом в сети начали подробности выкладывать – мол, нет, это что-то другое.
Катя…
Она медленно повернулась к Ивану Водопьянову.
Нашли, как и ее сестру?!
Они все трое уставились на нее. Наверное, выражение лица у нее было в этот миг такое… глупое и…
– А вы разве этого не знали? – спросил Константин Чеглаков.
Она беспомощно смотрела на него.
– Вы не знали, что у этой несчастной зимой убили сестру? Она работала в городской библиотеке, – пояснил Иван Водопьянов.
Он приблизился к Кате вплотную.
– Вы этого не знали? Да это всему городу известно. Тогда, собственно, возникает вопрос: вы, кто вы такая? За кого вы себя выдаете, если не знаете таких вещей? Да, вы на кражу сюда приезжали вместе с Железной Аллочкой. Мы все решили – вы какой-то там столичный спец. Черт его знает кто – может, профайлер или сыщица. А вы… кто вы, девочка?