Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 560)
— На пластике кредиток остаются хорошие отпечатки пальцев, — словно сожалея, сказал Сиваков и повернулся к контейнеру со срезанной одеждой.
Он медленно брал из контейнера фрагменты и раскладывал на мраморной столешнице. Ощупывал. Смотрел, есть ли бирки, метки.
Куртка, свитер, футболка…
— Одежда поношенная, но хорошего качества, — сказал Гущин.
— Свитер корейский, мохер с синтетикой, — Сиваков гладил пальцами в перчатке окровавленный лоскут с биркой. — Такие раньше продавали на вещевых рынках, а теперь — в торговых центрах при вокзалах, на станциях. А также в маленьких городах, где не особо модничают.
— Татуировок нет, — заметил Гущин. — Ни одной. Не отпетый уголовник, однако все же был ранее судим.
— А вот ботинки у него очень хорошие. Замшевые, — заметил Сиваков, извлекая из контейнера ботинок и внимательно его рассматривая. — Сорок третий размер. Ну правильно, мужик роста был выше среднего. Он не производит впечатление хилого и слабого.
Он достал из контейнера окровавленные лоскуты трусов. И снова обернулся к телу.
— Взгляните на раны в области половых органов, — сказал он. — Ожоги в области лобка, мошонки. Использовали или зажигалку, или маленький самодельный факел. Ту же ветку сухую могли поджечь и ткнуть. Пытали его, дорогие мои коллеги. Прижигали перед тем, как убить.
— Пытали? — еле слышно прошелестела Катя.
— Вот именно. Интересно, что нам даст анализ крови? — Сиваков покачал головой. — Пытки. Прижизненные раны рук, удаление кистей, головы…
Полковник Гущин тем временем извлек из контейнера разрезанные джинсы — сначала одну штанину, затем другую. Голубая ткань заскорузла от крови в области пояса и молнии. Он выложил все это на мраморную столешницу, провел рукой и…
— В кармане что-то есть, — сказал он.
Эксперт Сиваков снова вооружился ножницами и разрезал карман.
Катя увидела что-то черное. Ей сначала показалось — это большой жук-трупоед, и она отшатнулась. Но затем морок рассеялся, и она увидела ключ и брелок.
— Ключик, — Сиваков поддел все это пинцетом.
Он поднял руку. Брелок покачивался. Матовая пластмассовая поверхность его словно взывала к…
— Федор Матвеевич, это же его вещи! — воскликнула Катя. — Он же за них брался руками!
— Захоронение давностью три-четыре дня, сырость, загрязнение. Вряд ли что-то можно изъять с такого вещдока, — заметил Сиваков.
— Федор Матвеевич, у него все забрали — мобильник, бумажник, документы, а про ключи в кармане забыли! — не унималась Катя.
— На экспертизу. Дактилоскопическую, — сказал Гущин. — И… о черт, до телефона не доберешься в этой амуниции!
— На экспертизу. Дактилоскопическую — упаковать и отправить, — приказал Сиваков помощнику, передавая брелок. — Ну что, дорогие мои коллеги? Приступим? Я приступаю к вскрытию тела неизвестного мужчины возраста примерно сорока — сорока пяти лет, европейской внешности, умеренной упитанности, — забубнил он для записи на диктофон, одновременно выбирая на хирургическом столе свои устрашающие инструменты.
Когда он сделал первый разрез, Катя тихонько повернулась и на ватных ногах заковыляла прочь из прозекторской.
В коридоре за этими герметичными дверями она сначала усиленно дышала и все никак не могла надышаться. Пропахший формалином воздух казался ей почти по-альпийски свежим.
Полковник Гущин продержался на вскрытии ровно полчаса. Когда Сиваков что-то там начал пилить и извлекать, он тоже вышел вон — с чрезвычайной поспешностью. Содрал с лица маску и плюхнулся на банкетку рядом с Катей.
Помощник Сивакова по традиции тут же принес заготовленную заранее склянку с нашатырем. Помог Гущину снять грязные резиновые перчатки.
Гущин нюхнул нашатырь.
— Хочешь? — спросил он Катю, словно предлагая дозу бог весть какой наркоты.
— Нет, — ответила она.
Она не стерла свои белые ментоловые усы с верхней губы, так и сидела с ними. Оно вернее.
Гущин тут же начал звонить и раздавать ЦУ — насчет осмотра территории леса со служебной собакой, насчет дактилоскопии с брелка сигнализации и насчет розыска бесхозной машины неизвестно какой марки.
Оперативники сообщили последние новости. По сводкам из района, а также из соседних Щербинки и Троицка никаких сведений, звонков или заявлений о пропаже без вести мужчин за последние пять-шесть суток не поступало.
— Если он уголовник, — сказала на это Катя, — то неудивительно.
Сиваков истово трудился в прозекторской, бодро извещая Гущина и Катю о каждом своем действии по вскрытию безголового трупа.
Они сидели и терпели, радуясь, что снова находятся по эту сторону прозрачного стекла.
Через два часа явился эксперт из лаборатории.
— У неизвестного алкоголя в крови нет, — сказал он Гущину. — Но кое-что другое мы обнаружили.
— Что? — спросил Гущин.
— Тиопентал натрия. Солидная доза.
— Наркотик? — спросила Катя.
Эксперт-гематолог лишь глянул на нее и зашел в прозекторскую. Они с Сиваковым о чем-то начали шептаться над мертвым телом.
Глава 6
Мы живем на Патриках. Гиперборейцы
Регина Кутайсова больше часа занималась на велотренажере, приняла душ и решила, что пора — одиннадцать часов, ее подруга Сусанна Папинака уже продрала глаза, и ее можно будет вытащить куда-нибудь позавтракать в это субботнее утро.
По квартире с кухни полз запах жаркого. Дочь Регины Ло жарила в мультиварке свиные отбивные. Не самое лучшее, что можно предложить на завтрак. Однако Регина и словом не обмолвилась, что ей неприятен запах горелого жира. Дело в том, что с некоторых пор… точнее,
— В кондитерскую со мной не заглянешь, Ло? — только и спросила Регина. — Кофейку попьем со сладеньким? И Сусанна к нам спустится.
— Нет, — ответила Ло, проворно ковыляя по огромной светлой кухне, отделанной нержавейкой и тиковым деревом. — Спасибо, нет. Я жарю себе отбивные. А потом зажарю сосиски на гриле.
Огромный холодильник был забит мясом — отбивные, стейки, бургеры, сосиски для гриля. Это была пища старшей дочери Ло. Регина давно отказалась от красного мяса, она не была веганом, но из мясного ради фигуры ела лишь отварную курицу без кожи.
— Если Гаврюша с Гретой приедут, то прогуляйтесь, — сказала Регина, — день сегодня классный. Мы с Сусанной будем в «лодырях».
— Развлекайся, мама. Если они приедут, мы управимся.
Регина натянула узкие рваные джинсы, белые кроссовки, серую худи и куртку-бомбер на заклепках. После развода она редко одевалась как прежде, совсем забросила классический стиль и все больше тянулась к стилю молодежному.
Она оглядела себя в зеркало — красота… Красота все еще с ней, она здесь, никуда не делась. Высокий рост, идеальная фигура, хрупкость, изящество. Эти огромные серые бездонные глаза. Красота… Всего в жизни она добилась с помощью именно красоты. Красота помогла ей заполучить мужа Платона и войти в его семью, где всегда ценили только деньги и достаток.
Но прожив половину жизни, Регина неожиданно поняла, что есть кое-что и поважнее красоты — это молодость.
Ах нет, она поняла это давным-давно… Больше двадцати лет назад, тогда, в девяносто четвертом, во время того самого, скандального, конкурса красоты «Мисс Москва»…
Она тогда уже поняла, что молодость выигрывает — когда тебе уже двадцать семь, алмазную корону королевы красоты получает та, которой восемнадцать.
Сейчас ее старшей дочери Ло двадцать семь. А новой жене ее бывшего мужа Феодоре — двадцать шесть. Мачеха юнее, мачеха прекрасней.
Регина поднесла руку к глазам — нет, не надо, не надо снова об этом! Такое ветреное солнечное утро на родных Патриках… Она ведь проснулась с ощущением тоже прекрасным — осознанием какого-то важного, очень важного дела, которое свершилось наконец. Не надо грустить, не надо плакать о бывшем муже Платоне, бросившем ее и тогда, три года назад, и сейчас, предавшем их союз, их семью, все, что они строили вместе…
Она обвела глазами огромную квартиру — светлую, отделанную полированным деревом и античной штукатуркой, почти лишенную мебели, полную воздуха и пустоты. Люстры муранского стекла под высокими потолками, ее портрет в образе Принцессы Грезы, который написала в своей небрежной манере художница и насмешница Сусанна Папинака.
Когда они в конце девяностых жили здесь, в этой большой квартире, всей семьей, она казалась тесной, несмотря на свои внушительные габариты. Или им только чудилось? Потому что они могли себе позволить такую квартиру и уже строили планы о строительстве загородного особняка на Новой Риге? Трое детей — Ло, сын Гаврюша и маленькая Грета…
Регина никогда не делила детей на своих и… Ло была ее дочерью, Платон удочерил ее. Когда они встретились — как раз во время того ажиотажа, что окружал тот самый конкурс красоты «Мисс Москва» девяносто четвертого года, — Регина была матерью-одиночкой с четырехлетней Ло на руках. А у Платона был сын от первого брака — двухлетний Гавриил. Когда они поженились, Платон забрал мальчика у своей бывшей — она происходила из известной торгашеской семьи, но к началу девяностых страшно опустилась: гуляла направо и налево, пила по-черному.
Маленький Гавриил сразу воспринял ее, Регину, как свою мать. Она помнила тот день, когда муж привез его насовсем. И двухлетний мальчик шагнул к ней, встречавшей его в холле у двери, и сразу вложил ей в руку свою крохотную ладошку. Регина всегда считала его своим сыном. И любила его больше всех — больше Ло — старшей, и даже больше их общей с Платоном дочери Греты, родившейся в девяносто девятом здесь, на Патриках. Наверное, она так сильно любила своего приемного сына Гавриила, потому что он был мальчик, а она всегда хотела, кроме Ло, иметь еще и сына. Но у них с Платоном родилась девочка Грета.