Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 539)
Катя почти с трудом отвела взгляд от этой мутной яркости – темнота. Как темно в лесу! Эти тени… недаром кто-то совсем недавно вспоминал Лесного царя…
Она ощутила, что против воли взор ее снова обращается к воде, вперяясь в отражение светящегося диска. А диск – это утонувшая луна… Нет, лицо утопленника… Лицо Гарика Тролля, когда он умирал, наглотавшись воды… Нет, лицо ребенка, вдыхающего покалеченным горлом свой последний воздух… Нет, чье-то другое лицо… другое, искаженное такой мукой, какую дарит только смерть… удушье…
Песчаный берег, плеск воды. Луна, эта луна-утопленница вот-вот, словно белесый краб, выползет на берег…
Рябь на воде – словно кто-то бросил пригоршню золотых монет, и они канули… Капли, словно жемчуг, словно перлы… Рябь, рябь, луна двоится, троится, пропадает, возникает там, в глубине…
Это не вода, это память…
Это подсознание.
Нет, это морок, ночное колдовство. Это глюки, это страх, это усталость, это… бог знает что это такое, черт знает что это такое, Лесной царь знает что это такое, и павлины… павлины…
Катя без сил опустилась на мокрую траву, уколовшись о хвою. Голова кружилась, и глазам был нестерпим этот настойчивый, любопытный, всезнающий, злой взгляд луны.
Снова послышался шорох. Совсем близко. Хрустнула ветка.
Катя закрыла глаза.
Снова шорох.
Кто-то был совсем рядом. Кто-то подкрался к ней из лесной тьмы.
Она резко вскинула голову.
Тень на фоне кустов.
Тень пересекла узкую прогалину между зарослями и направилась в сторону одиноко стоящего кривого дерева. Двигалась она медленно, очень осторожно.
Остановилась, прислушалась.
Катя медленно поднялась, она вглядывалась во тьму. Тень… это не чудовище с картины… это человек. Человек, ступающий почти бесшумно. Человек, старающийся, чтобы его никто не увидел, не заметил, не остановил.
Вот он быстро и решительно направился к дереву. И остановился возле него. В этот момент луна, как нарочно, осветила дерево, и стало видно, что его старый ствол с обглоданной корой изуродован дуплом – оно зияет как черная рана.
Человек копался в этой древесной ране. Вот он что-то достал, какой-то немаленький, увесистый предмет. Зажал его под мышкой. Огляделся по сторонам – осторожно, как волк, и хотел было нырнуть в кусты…
– Стоять, ни с места!
– Стоять на месте! Иначе будем стрелять!
Требовательные мужские голоса. Голос полковника Гущина. Голоса оперативников.
Лес был не так уж тих и безлюден, как померещилось Кате.
На застывшую фигуру направили лучи карманных полицейских фонарей.
В их неверном свете Катя увидела сначала лишь темное пятно. А потом лицо.
Она узнала его.
Треск ветвей, топот.
К человеку у дерева бежали оперативники. Вот они окружили его.
Он поднял руки. И уронил предмет, зажатый под мышкой, на траву.
Глава 39
Воры
Пятно света от полицейского фонаря ползло по траве и остановилось на упавшем предмете. Это была вместительная женская сумка, похожая на мешок, из бордовой искусственной кожи.
Полковник Гущин махнул фонарем одному из оперативников, и тот извлек из кармана резиновые перчатки, натянул, присел на корточки и открыл молнию сумки – так чтобы все увидели, что там.
Часы, часы, часы – черные циферблаты, усыпанные бриллиантами, часы розового и белого золота, часы из платины, швейцарские хронометры, «ролексы», коллекционные экземпляры. И тут же пластиковый пакет, набитый драгоценными камнями с ювелирными бирками. А еще золотые браслеты, толстые золотые цепи, мужские перстни-печатки.
– Мужские часы, – сказал полковник Гущин, выделив лишь один вид украденного, – я так и думал.
И он резко направил луч фонаря в лицо задержанного.
Спартак Раков сощурился – он не мог прикрыть глаза руками, на него уже надели наручники.
На Ракове были камуфляжная куртка и брюки, на ногах – армейские ботинки. Седой ежик волос стоял дыбом. Раков щурился и мигал, но не произносил ни слова.
– Возвращаемся, – приказал Гущин.
Они вышли на дорогу, там уже ждали полицейские машины, успевшие вернуться по запросу рации. Ракова затолкали в одну из них. Катя на негнущихся ногах подошла к другой. Оглянулась через плечо – луна над темной водой снова стала тусклой, словно размытой.
– Я думал, дольше придется ждать, – сказал Гущин, открывая ей заднюю дверь машины. – Считал, если сообщник и пойдет барахло перепрятывать, то где-нибудь часика в три, а то и позже. А он не вытерпел. Или рассвета побоялся. Решил сразу махнуть в лес, как только мы уехали. Между прочим, те, кто за домом следил, его не видели. Он сумел проскользнуть незаметно и ни главным, ни черным входом не воспользовался. Наверное, прошел через гараж и сразу побежал к лесу. Ты что молчишь?
Катя села в машину. Операция «захват» закончена.
– Ты что притихла? – снова спросил Гущин обеспокоенно и даже как-то ревниво. – Он тебя напугал там, в лесу, да? Или не ожидала, что все вот так просто?
Катя посмотрела на него.
– Я же сказал, они дилетанты. Оба. И нянька, и он. У него – наглость, это не ум и не расчет. Я как узнал, что из сейфа часы пропали, то… В общем, я его и подозревал по большему счету. Он мозг кражи, нянька – исполнитель. Потом он ее убил. Ничего, сейчас приедем, он мне все скажет. Все выложит. И про ребенка тоже. Это отдельная глава.
Катя и тут промолчала.
– Ты можешь присутствовать, – великодушно разрешил Гущин. – На таких уликах я его…
Он не договорил. Катя видела – хоть и бравирует сейчас, хоть и хорохорится, а тоже насторожен, и червь сомнения его гложет. Слишком все просто. Раз, два и задержали. И даже с убойными уликами – сумкой няни, в которой краденое и на которой ее отпечатки.
На подъезде к дому-дворцу Гущин приказал врубить полицейскую сирену. И они подкатили с триумфом, воя и полыхая мигалкой. В доме и так горел свет, но тут вспыхнул ярко – с новой силой. Все засуетились.
Эта суета была лихорадочной, но она разительно отличалась от той могильной, трагической суеты, какой дом-дворец был охвачен в момент обнаружения в детской умирающего Аякса. Эта суета была исполнена совсем иных чувств. И эта противоречивая гамма чувств читалась на лицах пленников дома-дворца – на всех без исключения.
Кате бросилось в глаза белое как мел лицо Капитолины, когда она увидела, как оперативники вводят в вестибюль Ракова в наручниках. Миша – ее сын – был тут же, не спал. Она прижала его к себе, закрываясь им, словно щитом. Но он вырвался из рук матери и глядел на ее сожителя с полуоткрытым от удивления ртом. Рядом стоял Мещерский и тоже казался потрясенным и озадаченным.
Феликс, Гарик, горничные, Клинопопов, Евдокия Жавелева – все они говорили, вопили, трещали как попугаи наперебой и все одно и то же: «Поймали? Это он? Как? Что? Неужели»?
Катя увидела Ивана Фонарева. Актер смотрел на Ракова оценивающе и словно примерял что-то из его облика на себя – походку, выражение затравленное лица, нервный тик. Актеры жадны до подобных впечатлений – подумала Катя, они все собирают в свою копилку, чтобы использовать в ролях.
Ракова привели в каминный зал, и все набились туда. Полицейские этому не препятствовали. На глазах у всех полковник Гущин положил на диван, затянутый тканью Дольче – Габбана, объемистый пластиковый пакет, в который оперативники уже упаковали сумку. Раскрыл его, расстегнул молнию, демонстрируя дальше содержимое сумки.
– Феликс, это ваши ювелирные изделия?
Феликс подошел, глянул.