Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 536)
– Вы с ним сорветесь, – сказала Катя. – А этот тип злопамятный и подлый. И у него связи, Федор Матвеевич. Он на вас потом может отыграться.
– Если я его в тюрягу не упрячу по обвинению в убийстве и покушении на убийство.
– Я буду присутствовать, – настойчиво повторила Катя и откинула полог палатки. – И не дам вам самому себе навредить.
Гущин хотел что-то ответить – возможно, даже резко. Но в эту минуту оперативник ввел Артемия Клинопопова, и все внимание полковника переключилось на фигуранта.
А фигурант пребывал в интересном положении. От него несло спиртным. Выражение его обычно постно-унылой физиономии преобразилось: на щеках пылал румянец, в глазах за круглыми очочками сверкал вызов.
– Что вам опять от меня надо? – спросил он.
– Ролик в Интернете крутят любопытный, – сказал Гущин. – Я смотрел с интересом – как вы моралите пранкеру Гарику Троллю читаете, принимая его за другого, а потом на три буквы его посылаете далеко-далеко.
– Это был подлый розыгрыш. Провокация.
– А вас из-за этой провокации с выборами, с праймериз прокатили – ваши же однопартийцы. И кто вы теперь такой? Отставной козы барабанщик.
– Я не отставной! И не козы! – Артемий Клинопопов сверкнул очками.
– А затем вы являетесь сюда. К своему обидчику Гарику Троллю.
– Я не к нему ехал. Это клуб организовал. Я не знал, что это будет здесь. А он тут вообще никто – приживал при брате.
– И как только вы являетесь, – не слушая, гнул свое Гущин, – няню здешнюю убивают, чтобы ребенок остался без присмотра. А затем и его душат подушкой. Этот ребенок – родственник вашего обидчика.
– Вы на что намекаете?
– На мотив, – проговорил Гущин. – Ваш мотив в этом деле – ненависть и месть. В результате – убийство, покушение на убийство, и Гарик, ваш враг, чуть в ящик не сыграл.
– Безверие и бездуховность – от этого люди на себя руки накладывают, – Клинопопов воздел вверх перст указующий. – Разврат и нигилизм. Сосуд гнойный грехов. Я повторял и буду повторять: кто грешит сверх меры, тот сверх меры и кару получает, потому что по грехам своим судим, и воздаяние суровое настигнет всякого, кто…
– Слушай ты, Клинопопов. – Гущин шагнул к нему и сграбастал за грудки, приподнимая и притягивая его к себе почти что вплотную. – Это ведь ты… Я знаю, это ты. И ты знаешь, что я знаю.
Катя видела по его лицу –
Она увидела, что выражение лица Клинопопова тоже изменилось. Глаза словно «замаслились», затуманились. В них появилось странное, затравленное, почти мечтательное выражение. Почти сладострастное выражение. Веки дрогнули, рыжие ресницы затрепетали, лысина порозовела. Он как-то сразу весь безвольно обмяк в руках Гущина.
Катя не знала, о чем он думает, ей пришло в голову: а не попал ли Гущин своей грубостью в самую точку? Во что-то надежно скрытое, но чрезвычайно важное для Артемия Клинопопова.
В ушах Артемия Клинопова стоял плеск воды – зеленоглазая наяда улыбалась ему так грешно и нежно, что члены сводило судорогой. Он все еще ощущал тот жар в груди и в паху, что и в присутствии Евдокии. Прикосновение ее мокрых пальцев к своей коже. Пот. Жгучее желание и страх.
Эти чувства стократно усилились, когда этот
Его хватка, его кулаки, его сила и грубость. То же самое ощущение, как когда много лет назад Чуча… да, старшеклассник Чуча применил к нему, маленькому Артюше, силу, когда унизил его и… впоследствии поплатился за это.
Артемий Клинопопов вспомнил тот день на детской площадке. Качели высоко взлетали, и пятилетний Вовка – брат Чучи – визжал от восторга. И он, восьмилетний Артюша, шагнул к качелям. Дождался момента, когда они набирали высоту, подпрыгнул и что есть силы ударил Вовку обеими руками в спину. От неожиданности тот разжал руки и полетел на землю. Он ударился всем телом, плашмя. И не заплакал, не заорал, а как-то запищал. Потом начал елозить по земле, царапая маленькими руками гравий. Он уже не пищал, а хрипел. Изо рта шла кровь.
Артюша повернулся и бегом кинулся домой.
Он никому не рассказал о случившемся. И никто, никто, никто не знал о том, что произошло на детской площадке. Все подумали, что мальчик просто упал с качелей и разбился.
Брат Чучи не умер. Переходя из класса в класс, взрослея, Артюша Клинопопов порой видел его во дворе. Вовку вывозили гулять в коляске, специально переделанной из обычной детской. Иногда его вывозил Чуча – хмурый и погасший, растративший к совершеннолетию весь свой злобный задор, а иногда мать – опухшая и усталая. Вовка после падения с качелей перестал расти. И ходить. У него что-то стало с позвоночником, пострадавшим от травмы, – сзади вырос большой безобразный горб.
Артюша Клинопопов видел этот горб. Он испытывал в душе чувство удовлетворения. Он думал:
Никогда с тех пор Артемий Клинопопов не испытывал чувства жалости к детям. И в этом грубый толстый полицейский был прав.
Клинопопов усилием воли сфокусировал свой взгляд на лице грубого полицейского. Поднял руки и в смиренном жесте возложил их на руку Гущина, наказывающую и унижающую его.
– Федор Матвеевич, отпустите его! – воскликнула Катя.
– Говори, как было дело, – прошипел Гущин.
– Федор Матвеевич! – Катя кинулась их разнимать.
Ее испугал этот странный клинч, в котором они сошлись. Ее испугало лицо Клинопопова.
– Ничего не было, – прошелестел тот. – Полковник, вы что, хотите меня убить?
Гущин дернул его что есть силы и ударил головой о мягкий брезент палатки. Ткань рубашки Клинопопова треснула.
– Федор Матвеевич! – Катя вцепилась в Гущина сзади. – Отпустите его!
Гущин отшвырнул Клинопопова – тот ударился об упругий брезент. Боли он не испытывал. Чувство сладострастия нарастало в нем великой волной.
– Федор Матвеевич, прекратите! – Катя бросилась между ними. – Вы так только хуже делаете – для себя и для дела.
Клинопопов удержался на ногах.
– Ударьте меня, – сказал он кротко. – Я подставляю вам другую щеку, ну? Христианские мученики терпели от язычников и не такие вещи, и это лишь укрепляло их дух.
– Лицемерный негодяй, – бросил ему Гущин.
– Да, да, оскорбляйте меня, бейте! – в тоне Клинопопова сквозило торжество. – Я знаю, кто вы. Я вижу вас насквозь. С детства ненавидел таких, как вы. Я научился противостоять вам, я сильный.
Он снова был маленьким Артюшей, исподтишка наблюдающим за тем, как враг его Чуча возил в коляске своего искалеченного горбатого братца-урода.
Он вспомнил лицо Гарика, когда все суетились возле него там, в каминном зале, после того как спасли из воды. Он стоял за дверями, не совался в каминный зал, но видел все. Лицо врага как восковая маска отчаяния и боли.
– Как только я покину это место, а это случится очень скоро, полковник, – сказал Артемий Клинопопов, – я с вами посчитаюсь. Я дойду до вашего министра. У меня есть свидетели того, как вы со мной обошлись.
Катя увидела, что он кивает куда-то назад, и обернулась.
На пороге палатки стояли Спартак Раков и оперативник.
– Феликс Георгиевич срочно просит вас прийти к нему в кабинет, – выпалил Раков. – Говорит, дело не терпит отлагательств!
Глава 35
Сюрприз
– Чего ты суешься, когда мужики разговаривают? – прошипел полковник Гущин так тихо, чтобы Спартак Раков, за которым они быстро шли к дому, не услышал.
– Когда один мужик прессует другого, – огрызнулась Катя. – Я понимаю, вам хочется, чтобы это Клинопопов оказался убийцей. Но у вас… у нас против него доказательств не больше, чем против остальных. И пресс ваш делу не поможет, только еще больше все запутает.
– А ты видела, что он в какой-то момент почти поплыл?
Катя видела это. Возможно, если бы Гущин еще поднажал и их не прервали, то…
– Вы его ненавидите, Федор Матвеевич.
– Лживое мракобесное дерьмо.
– Пусть так. Он скользкий тип. Видели, как он вывернулся? Орать на него без толку, мне показалось, что ему это даже в кайф. Раз орем, значит, мы против него бессильны. И потом, этот ваш пресс – это легкий путь. А в этом деле нет легких путей. Дело очень сложное. И мне кажется, что мы…
– Что?
– Мы до сих пор не представляем всей его сложности.
Катя вспомнила свой вопрос Мещерскому и чуть не озвучила его, но прикусила язык.
Гущин ничего не сказал, только сердито сопел. Так, молча, они и вошли вслед за Спартаком Раковым в дом – в тихий, ярко освещенный дом-дворец, поднялись по лестнице и попали на хозяйскую половину, где Гущин уже успел побывать. Но на этот раз Раков указал ему не на двери приватной гостиной, а на двери кабинета Феликса Санина.
Они вошли. Обстановка здесь была весьма вычурной – все та же бьющая в глаза роскошь. Ткань обивки диванов и кресел от Гуччи, тяжелые шторы, белый письменный стол антикварного вида. На полу, на наборном паркете, распласталась медвежья шкура. Злые стеклянные глаза медведя смотрели в угол, на стоящего перед большим сейфом Феликса.