Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 496)
– Простите, я не хотел вас пугать. – Йохан подумал в этот момент: мертвецы, они выглядят как мертвецы. А как выгляжу я сам вот сейчас? – Я решил, что вы давно закончили сеанс.
– Вы явились в тот момент, когда мы услышали стук, – сказал Эмиль Ожье. – И сочли, что это был утвердительный ответ на наш вопрос: дух, ты здесь?
– Это не мой муж Джузеппе, – всхлипнула кузина Беатриче.
– Похоже на анекдот, – заметил князь Салина.
– Еще раз приношу вам свои извинения, я не хотел вас пугать. – Йохан уже взял себя в руки.
– Мы подумали, что это дух из ада, – срывающимся голосом возвестила кузина – старая дева.
– А это всего лишь я. – Йохан подошел к камину и начал зажигать свечи в канделябрах, отдернул штору на окне.
Ночь заглянула в гостиную виллы Геката.
– На сеансах чего только не бывает, – уже совсем иным тоном сказал Эмиль Ожье. – Анриетта, дорогая, с вами все в порядке?
– Все хорошо, просто отлично. – Мадам де Жюн, казалось, очнулась от забытья.
– Ну просто анекдот. Сюжет для литературного журнала «Послеобеденные чтения», – попытался свести все к шутке князь Фабрицио Салина.
И в этот момент где-то в недрах дома раздались женские крики. Истошно вопила горничная Франческа, призывая хозяев, а за ней и другие, поспешившие на зов слуги:
Несчастье! Какое несчастье! Молодой князь Готлиб…
В темном парке кричали белые павлины.
Сколько ни вглядывайся в темноту, их не увидишь в зарослях до самого рассвета.
А если закроешь глаза… вот так…
Йохан Кхевенхюллер закрыл.
Увидишь, услышишь, узнаешь, обретешь, потеряешь, убьешь лишь Лесного царя.
Глава 3
Лесной царь – после похорон
Никто ничего не заподозрил. Все подумали, что молодой князь Готлиб Кхевенхюллер скончался от лихорадки.
Заупокойная месса прошла в аббатстве Сан-Пьетро, расположенном недалеко от виллы Геката на Яникульском холме. Стоя на мессе в круглом храме Темпьетто сан Пьетро ин Монторио, воздвигнутом, по преданию, рядом с местом, где был распят апостол Петр, Йохан Кхевенхюллер думал о замке Ландскрон в Каринтии. О своем собственном замке.
О чем думала в эти дни жена Либби, он не спрашивал.
Свинцовый гроб с телом Готлиба поставили в склепе аббатства. Йохан поручил дворецкому нанять слуг для перевозки гроба в замок Ландскрон – сначала из Рима до Милана, а затем по новой железной дороге в Австрию. Готлиб, как последний представитель старшей ветви рода Кхевенхюллер, должен был упокоиться на кладбище предков в замке.
На третий день после похорон прибыл поверенный со своими стряпчими. Поверенный выразил глубокие соболезнования в связи с кончиной Готлиба. Они с Йоханом обсудили процесс его вступления в наследство, начали готовить новые документы. Йохан унаследовал титул князя Кхевенхюллера, его маленький сын Франц тоже.
Спальню Готлиба убрали и закрыли. Йохан с семьей планировал вскоре покинуть виллу Геката. Его ждал замок, ждали неотложные дела, богатство, венский двор и новое положение в обществе.
Вечером десятого ноября – ненастным и дождливым – на вилле Геката впервые после похорон вновь собрались гости. Приехали Эмиль Ожье, мадам де Жюн и князь Фабрицио Салина. Его кузины, присутствовавшие на похоронах, в этот раз от визита отказались, отговорившись недомоганием.
Йохан подумал – уж не заподозрили что-то старые кошелки? Но затем решил, что суеверные сицилийки просто трусят – их пугает, что Готлиб умер в тот момент, когда проводили спиритический сеанс. И теперь они просто боятся плохих воспоминаний.
– Смерть косит молодых, – грустно заметил Эмиль Ожье за ужином, накрытым в малой столовой.
На ужин подавали телячьи отбивные, салат латук, фрукты, жареных моллюсков, вино из подвалов аббатства. Дамы – мадам де Жюн и Либби Кхевенхюллер – были одеты как для глубокого траура: черный атлас необъятных кринолинов, черное кружево, из украшений – только серый жемчуг на золотых нитях, вплетенный в прическу.
– Молодость быстротечна, – сказал князь Фабрицио Салина. – Каждому положен свой предел, но печально, когда это происходит так рано. По крайней мере, он пережил своего отца.
Это донеслось до Йохана Кхевенхюллера – нет, не как эхо, и не как зов, и не как шепот спекшихся от жара, посиневших от удушья губ, а как… трудно описать как что – скрежет… царапающий нервы звук, словно где-то кто-то провел острыми когтями по мраморной гладкой плите, оставляя на ней глубокие борозды.
Йохан Кхевенхюллер потянулся за бокалом вина и сделал большой глоток.
В этот момент он услышал – уже наяву – еще один странный звук: короткий безумный вопль – что-то среднее между визгом и мяуканьем, долетевший из темного ночного парка. Этот вопль услышали и гости.
– Белые павлины под дождем хандрят, – сказала мадам де Жюн.
– Кто-то охотится на них, – сказал князь Салина. – Не удивлюсь, если вы, Йохан, завтра утром обнаружите в парке парочку этих птиц, выпотрошенных, со сломанными шеями. Тут, на Яникуле, полно одичавших котов.
– На следующей неделе мы покидаем виллу Геката, – сообщил Йохан. – Возвращаемся домой.
– Вас будет не хватать в Риме в этом сезоне. – Князь Салина подбирал слова. – Надеемся увидеть вас в Италии снова.
Свечи в канделябрах потрескивали. Разговор не клеился, и это чувствовали все. Обычная салонная болтовня и сплетни в дни траура неуместны. О спиритическом сеансе никто не упоминал. Хотя Йохан видел по глазам Эмиля Ожье – этого писаки, что он не прочь поднять эту тему. Но правила приличия замыкали говорливому французу уста.
Йохан был уверен: Ожье, как и его сицилийских кузин, глубоко потряс тот факт, что смерть юноши совпала с ритуалом вызова духов. Для человека, увлекающегося спиритизмом, а таковым Эмиль Ожье, по его собственным словам, являлся, это имело глубокий смысл.
И тут новый душераздирающий вопль донесся из парка. Казалось, что он прозвучал совсем рядом – под самыми окнами виллы Геката.
– Это уж точно не белые павлины, – сказала мадам де Жюн.
– Дикие кошки. – Князь Салина встал из-за стола и подошел к темному окну. – А дождик-то перестал.
В окно заглянула луна – вид у нее в разрыве косматых туч был нездоровый, блекло-зеленый. Заглянула и снова скрылась.
Хотя в столовой не ощущалось ни малейших сквозняков, пламя свечей в двух канделябрах, стоявших на столе, дернулось, заплясало, фитили затрещали. И эти две свечи в двух разных канделябрах одновременно погасли.
– Когда дождь, у меня всегда мигрень, – пожаловалась мадам де Жюн.
– А у меня подагра, – горько констатировал князь Салина. – Будь она неладна. Ногу грызет, словно старый вурдалак кость на кладбище.
Йохан взглянул на жену Либби. Она сидела молча, не поднимая глаз. И была прекрасна в своем глубоком трауре, черный атлас и кружево оттеняли благородную бледность ее щек и нежность кожи. Тонкие пальцы теребили салфетку.
Йохан вспомнил, как они вдвоем убивали Готлиба, как душили его в потной мокрой постели и как жена его Либби этими своими тонкими прекрасными пальцами с почти мужской силой удерживала его судорожно дергавшиеся ноги.
Он ощутил тошноту, дурноту. Свет померк перед глазами. Казалось, что потухли все свечи в столовой. Но нет, они горели. Кроме двух.
Либби отложила салфетку и поднялась.
– Я отлучусь на минуту, мне надо проверить малыша, – сказала она, стараясь улыбаться гостям. – Угощайтесь, дорогие мои, сейчас подадут еще вина.
Шелест кринолина… черный атлас…
Этот звук уже не напоминал шипение ядовитой змеи, как тогда в коридоре, когда они спешно покидали место убийства. Плотный шелк просто шуршал.
Где-то в недрах дома послышался какой-то негромкий стук. Словно от сквозняка хлопнула дверь или окно.
– Замок теперь будет поглощать все ваше время, – сказала мадам де Жюн, обращаясь к Йохану. – Судя по описаниям, это великолепное поместье.
Йохан рассеянно кивнул. Он глядел на пламя свечей. Оно казалось таким желтым, болезненно-желтым, похожим на горячий гной.
– Там ведь у вас виноградники? – спросил князь Салина, оживляясь. – И сколько бочек вина вы производите?
Йохан начал подробно рассказывать и сам не заметил, как увлекся. Замок Ландскрон, сама мысль о том, что он теперь его полновластный хозяин, могла победить любую хандру, любую тревогу!
Разговор зажурчал, превратившись в обычную вежливую беседу за ужином.
Либби Кхевенхюллер из столовой направилась прямо в детскую. В этот раз она никого не обманывала. Она действительно хотела проверить маленького Франца и его няню. Перед ужином Либби уже навещала малыша. Франц только что поел, кормилица хвалила его за то, что он ничего не срыгнул.