Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 44)
– Нет смысла ходить вокруг да около, сестра Гертруды нам все рассказала. – Гущин говорил с младшим братом покойного банкира так, словно расстались они вчера, а ведь с момента их последней встречи (после событий на кипрской вилле) минуло немало времени. – И опираясь на эти показания, я могу задержать вас прямо сейчас в качестве подозреваемого в убийстве Гертруды Архиповой.
– Что за бред?
– Но мотив-то веский, мотив налицо. Состояли вы с девушкой в близких отношениях, а потом вам дали от ворот поворот.
– Это вам ее сестра разболтала? – Михаил наконец-то сел. – Нам ведь с ней казалось, что мы все держим в строгой тайне – я от своих домашних, она от матери и бабки, но от этой мелюзги, от сестриц ее, видно, ничто не скроешь. Ладно, не отрицаю, у меня был с ней роман. Даже нет, это банально сказано. Я ее любил. Эта девушка, она как цветок, как прекрасная роза. Я бы женился на ней.
– Видимо, она эти ваши планы не разделяла. Она бросила вас.
– Она бы все равно ко мне вернулась. Потом.
– Или это вы захотели вернуть ее вот таким способом. Чтобы уже никогда ничьей не была.
– Послушайте, на юбилее отравили не только Гертруду, но и ее сестер, и тетю Адель. Для чего мне столько смертей?
Катя следила за допросом, но решила не вмешиваться, лишь отмечать для себя вот такие странности.
– Кто вас разберет на этой вашей семейной войне, – вздохнул притворно полковник Гущин. – Одно другое тянет. Я вообще удивлен, как у вас что-то могло возникнуть с этой девушкой. Как она вас в постели не зарезала за своего убитого отца.
– С этого и начались наши с ней отношения.
– С того, что она пыталась вас зарезать?
– Нет. С того, что я попытался донести до нее правду об убийстве Бориса.
– А вы знаете правду?
– Думаю, да.
Михаил Пархоменко сказал это очень просто, как само собой разумеющееся.
– Да ну, вот новость, – усмехнулся Гущин. – Сколько раз вас допрашивали? Сколько раз лично я беседовал с вами? И все пустышку мы тянули на этих допросах. «Не знаю, не видел, не помню, брат мне ничего не говорил» – это же ваши слова. Все эти годы вы повторяли одно и то же, и вдруг нате вам. Правда. С чего это вам в откровенность сейчас со мной пускаться?
– С того, что моей девочки больше нет. Все, что составляло радость моей жизни, ее смысл, все потеряно.
– Три месяца отношений, и уже смысл всей жизни?
– Она росла на моих глазах. Я всегда ее любил. Думал – вот она, моя невеста.
Михаил Пархоменко скрестил на впалой груди худые руки.
– И что это за правда? За брата своего Александра, покойного, покаялись, что ли, перед ней и простили ее семье его смерть?
– Вот-вот, с этого все и началось. С очевидных вещей, тогда, три года назад, когда застрелили Бориса на проспекте Мира. А за год до этого между ним и моим братом началась та свара из-за денег и собственности, когда рухнула их дружба. А ведь они были не только компаньоны, но и друзья детства, друзья со школы, об этом вы знаете?
– Об этом я как раз знаю. Но когда почти миллиард на кону, как вышло в их случае, о какой дружбе речь?
– Вот-вот, вы во все это сразу поверили, вы убедили себя – вы, полиция. Ну как же, все свидетели наперебой твердили: кто мог заказать Бориса, конечно, мой брат Саша, такие деньги… такие суды-арбитражи, такой дележ…
– Вся эта их судебно-финансовая история в трех томах уголовного дела.
– Да, наверное, вы много накопали, и конфликт между моим братом и Борисом сумели доказать, как веский мотив. Но вы не учли одного, того, что знаю я.
– И что же вы знаете?
– Мой брат не убивал Бориса Архипова.
– Ну, естественно, его и близко к проспекту Мира в тот день не было, мы его алиби под микроскопом изучали, – Гущин хмыкнул. – Полный ажур. На это есть такая вещь, как заказ.
– Мой брат не заказывал того убийства. Послушайте меня, – Михаил Пархоменко повысил голос, – вы вломились сюда, сорвали мне репетицию, так слушайте, что я скажу. Это самое я пытался донести и до моей девочки, до Гертруды. Мой брат не заказывал убийства ее отца. Я это знаю, спросите, откуда? Потому что я его брат. Он этого не делал.
– Ну что же, это не ново, ваша семья всегда все отрицала. Как равно и семья Архиповых после убийства вашего брата на Кипре. Ведь это они заказали вашего брата из мести.
– Мы сейчас говорим не об убийстве моего брата, а об убийстве отца Гертруды.
– А я пришел говорить с вами именно об убийстве Гертруды и покушении на убийство ее несовершеннолетних сестер. Тронуться умом можно с вами, со всей этой вашей кровавой кашей.
– Нет, вы пришли говорить со мной о наших отношениях, о нашем романе, о любви. Вам хочется понять, вы же умный человек, полковник, как могло так получиться, что мы оказались вместе – я и она, после всего, – Михаил Пархоменко смотрел на Гущина. – И я расскажу вам, как это у нас получилось. Дело в том, что она поверила мне, моей версии убийства ее отца. Той версии, которую мы обсуждали не раз с братом до его смерти. Той версии, которую вы просто смахнули со счетов.
– И что же это за версия?
– Считается, что это именно мой брат послал киллера в Москву убить Архипова. Но я пытался доказать Гертруде, что есть и другая версия. Потому что я знаю, что мой брат не заказывал убийства. И сам, сам пытался понять, кто же убрал Архипова.
– И кого же вы предложили Гертруде в качестве убийцы?
– Их охранника Павла Киселева. Это сделал он.
– Он был там, на месте, серьезно ранен.
– Куда, куда он был ранен? В этом-то все и дело!
– Пуля задела легкое, он едва там кровью не захлебнулся.
– Он стрелял сам в себя, стрелял себе в бок, это ж явный самострел! Разве это вас не насторожило сразу? Босс убит, а охранник только ранен, охранник, который мог опознать киллера, мог назвать его приметы, и не сделал ни того, ни другого.
– Все он называл – и приметы, и подробности, как все происходило.
– Только по приметам тем вот уже три года никто не пойман, хотя вы, учитывая вашу упертость насчет версии о том, что это мой брат был заказчиком, землю рыли. А подробности те все вымышлены. Павел Киселев застрелил Архипова, потом для отвода глаз стрелял в себя – в бок ведь, это просто рука дрогнула, оттого и легкое пострадало, не так это просто выстрелить в себя там, в спешке, в том дворе.
– Вы и в том дворе на проспекте Мира побывали?
– Да, ездил туда специально, все смотрел, уже потом… ну когда брата не стало. Двор выбран умно – проходной, вроде полная иллюзия создается, что убийца может легко скрыться через подворотни, мимо гаражей. Только никто никуда не скрывался. Охранник просто оставил вас в дураках.
– В Архипова и в самого Киселева стреляли не из пистолета Киселева, у него там при себе была только травматика.
– Ну естественно, а вы коллекторы проверили, колодцы, там же колодцев полно, что ему, такому бугаю, сдвинуть крышку и выбросить пистолет уже после?
– После того, как он кровью харкал, раненный?
– Вы же сами тогда брату говорили, что охранника нашли не у машины Архипова, а на середине двора.
– Правильно, потому что он гнался за убийцей.
– У него был не менее веский мотив для убийства.
– И какой же?
– Он влюблен в Анну. Давно. С ума по ней сходит. И тогда и сейчас он ревнует ее ко всему миру. Тогда бешено ревновал к мужу, своему боссу. А теперь к дочерям.
– Послушали бы вы сейчас себя, милейший, какой вы бред несете. А ведь интеллигентный человек, музыкант, в консерватории вон учились.
– Самое для меня было важное, что меня слушала она, моя девочка, моя любовь. И она поверила мне. Сразу мне поверила.
– Гертруда сразу поверила вашим словам о том, что ее отца убил Киселев? – Катя не выдержала. Не могла уже больше этого выдержать… этого вот допроса… этого вот тона, когда один взвинчивал и взвинчивал себя, почти уже впадая в истерику, а другой словно подзуживал – хмыкал, кривил губы. О мужчины! Да почему же, отчего же вы порой начинаете вот так выделываться, выкаблучиваться друг перед другом, оставаясь совершенно глухи, когда речь идет о таких сложных вещах!
– Да, она сразу поверила мне.
– Как такое возможно, если все эти три года ей твердили, что это ваш брат – убийца?
– Она же внутри семьи, видит их каждый день – мать, Киселева Пашку… видит их вдвоем.
– Вдова и охранник не состоят в близких отношениях, – сказал Гущин.
– С этим я не спорю. Ей так удобнее, так она держит его в полной своей власти. Раб и госпожа, это даже не секс, это похлеще кокаина кайф. Может, она и догадывается, только гонит прочь такие мысли. Она ведь все сделала для лечения Киселева. И он до сих пор в их семье, он там уже свой. Гертруда была умная девушка, и потом, повторяю, она варилась в том их домашнем котле. Страсть, которую Киселев питает к своей хозяйке, уже невозможно скрыть. Я допускаю мысль о том, что Гертруда попыталась сама разобраться со всем этим. Без меня. Не знаю, что там вышло на этом празднике между нею и Киселевым. Возможно, она сказала ему, что знает правду об убийстве отца. Может, даже это она сама достала яд, чтобы отравить его там, на банкете. Но он заставил ее саму выпить тот отравленный кубок… Я не знаю, я с ума сходил от беспокойства в тот вечер, поэтому и помчался к ресторану. Хотел явиться туда, несмотря ни на что, предупредить ее, чтобы она не делала глупостей, что охранник может быть опасен.