Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 436)
О, пожалуйста, не надо, я вас прошу, я вас умоляю! Это же так страшно.
Эти кошмары… Вот опять…
Звон хрусталя.
Грохот трамвая.
Темная ночь.
Стон.
Женщина в широкой, как море, двуспальной кровати заворочалась, заметалась на подушках. Она стонала, почти кричала во сне. Кричала от страха и боли.
Электронные часы-будильник на широком мраморном подоконнике показывали 3.33.
Колдовское время, когда открывают глаза все ночные чудовища, все страхи, все наши самые тайные кошмары и фобии. Жуткие, желтые, горящие во тьме глаза… И пялятся, пялятся из тьмы, скалясь окровавленными клыкастыми ртами.
Эти твари…
Кошмары…
Женщина в кровати повернулась на бок, подтягивая колени, корчась, сжимаясь в позе эмбриона, словно пытаясь спрятаться, зарыться в подушки и матрас. Одеяло свесилось до пола.
Пустая темная спальня. Незашторенное окно. На ковре, на самой середине, сброшенные лодочки «Шанель». Сумка «Шанель», открытая, словно в ней лихорадочно что-то искали перед сном… Что? Конечно же, таблетки, чертовы пилюли…
Голубое платье из тонкого кашемира, кружевной лифчик, трусики – все комом на полу. Тут же у кровати – пустая бутылка белого вина «Шабли».
Все это – самая обычная картина для этой спальни. Как и бутылка, как и рассыпанные по паркету таблетки.
Но эти средства давно уже не помогают. Ни черта вообще не помогает, когда вот так кричишь, стонешь и корчишься во сне, потому что…
Сон…
Кошмар…
Он такой вкрадчивый…
Он такой реальный, такой осязаемый.
Такой горячий, горячий, как вар.
Вар и пар. Щелок и жир. И еще лаванда, эта чертова лаванда, ей так пахнет, так воняет!
Так воняет этой душистой лавандой – гордостью Прованса, что глаза слезятся и в горле першит.
И вроде как ничего не видно поначалу в этом ночном кошмаре. Потому что пар… Едкий пар наполнил фабричный цех.
Но дальше все же можно разглядеть главные детали.
Железные балки под высоким потолком цеха, еще не тронутые ржавчиной. И на них – стальные цепи с крюками, чтобы цеплять формовочные емкости и отправлять по балкам, как по рельсам, в формовочный цех.
Пол, выложенный крепкой каменной плиткой. Плитка вся мокрая. Потому что чаны полны, в них все кипит и бурлит и выплескивается наружу, словно из ведьминового котла.
Три огромных чана. Щелок, жир…
Жир, щелок…
Брикеты лаванды тут же в железной тачке, но лаванду в чаны пока еще не добавляли. Это позже.
Нечем дышать от всепроникающей вони. Как бы описать эту вонь поточнее? Ведь кошмар – он весь соткан не только из зрительных образов, но и из запахов. И это самое страшное. Когда женщина просыпается с воплем ужаса, она все еще чувствует этот запах, словно вкус на языке.
Щелок – запах золы, разведенной в кипятке.
Жир…
А вот тут сложнее. Потому что вонь такая, словно варят крепкий бульон. Варят какое-то мясо в одном из клокочущих чанов.
Во сне она всегда видит то, что там плавает.
Мутная жижа. Но так всегда на первых этапах, когда варят мыло.
В чане что-то булькает, с глухим треском лопается. Это лопаются бедренные кости или ребра.
Или лопается череп, и кожа и плоть сходят с голой кости клоками.
Из кипящей клокочущей воды показывается рука – чудовищного вида, багровая, вываренная, со скрюченными пальцами.
Багровая пятка, колено, плечо.
Голова.
И тут же откуда-то со дна выныривает еще одна голова в ореоле спутанных темных волос.
Пустые глазницы. Сваренная заживо плоть.
Женщина в кровати кричит во сне так громко, что ее, наверное, слышно на улице. Кричит так, словно ее пропороли штыком.
Но Безымянный переулок в этот ночной час пуст.
Безымянный переулок хранит свои тайны.
И любит кошмары.
И тайн и кошмаров у Безымянного переулка немало.
Глава 2
Рецепт парфюмера и белые голуби
Яков Костомаров проснулся в своей спальне от шума – внизу в детской громко плакал ребенок. Это сын покойного брата Иннокентия Костомарова – крошка двух с половиной лет.
В детской уже вовсю суетились няньки, ими командовала вдова брата. Россыпь быстрых шагов по лестнице вниз – это семилетняя дочка брата, не слушая свою гувернантку-француженку, выскочила из классной и ринулась в детскую. Она не терпела, когда малыш плакал, и всегда принимала самое активное участие во всей этой чисто женской домашней суете.
По булыжной мостовой Андроньевского проезда, спускаясь под горку, громыхали пролетки.
Яков Костомаров сел в постели, спустил ноги в шелковых кальсонах на персидский ковер и почесал всклокоченную потную голову. Потом лениво потянулся к золотым часам – брегету, свисавшему из кармана жилета, небрежно брошенного на спинку кресла.
Одиннадцать часов.
Когда был жив отец, когда был жив старший брат Иннокентий, Яков никогда не вставал так поздно. Шесть утра – они все уже были на ногах. Фабрика диктовала свой рабочий график. Купцы первой гильдии Костомаровы поднимались с первыми петухами. Яков и теперь так поступал, сделавшись после смерти отца и брата единоличным владельцем фабрики.
Но в это утро проспал. Тому имелась причина. Даже две. Вчерашний поздний банкет в Купеческом клубе и… сегодняшний длинный многотрудный день, который потребует много сил. Да, немало сил. Поэтому купец Яков Костомаров запретил себя будить в это утро.
Суббота. Фабрика работала и по субботам. По воскресеньям рабочие отдыхали. А по субботам Яков Костомаров установил восьмичасовой рабочий день вместо десятичасовой смены в будни.
Он поднялся, наступил на жемчужную запонку, выпавшую из крахмальной сорочки, брошенной там же, где и жилет, и брюки английского сукна в полоску. Он не обратил на запонку никакого внимания – горничная положит на камин, когда станет делать уборку в спальне. И прошел в туалетную комнату. Уборную по английскому принципу – «дерни и смой» – оборудовал в их доме в Безымянном переулке еще покойный отец.
В туалетной имелось окно. Оно выходило в сад, на задний двор. За голыми деревьями были видны крыши цехов фабрики – отсюда и до самой железной дороги. А там уже начинались цеха и бараки завода Гужона.
Налив в фаянсовый таз воды из кувшина и ополоснув руки и лицо, Яков Костомаров взял в руки кусок мыла, лежавшего рядом с тазом в фарфоровой мыльнице.
Мраморное мыло. Без всяких цветочных отдушек. Собственного производства. Его любимое. Почти такая же гордость их костомаровской мыловаренной фабрики, как и мыло от перхоти, сделавшее его отца богатым и знаменитым промышленником. На базе этого мыла брат Иннокентий придумал минеральную пудру. И они начали продавать специальные косметические наборы в одной коробке – мыло и пудра. Потом к этому добавились еще крем и румяна.
Брат Иннокентий тоже весьма прославился – этими вот наборами. Они заработали на них два миллиона. Но брат скоропостижно умер от инфаркта в самый разгар московского восстания, когда на Красной Пресне палили из пушек. И теперь его черед, Якова, продвигать новые продукты костомаровской парфюмерии. Мыло – это отец, пудра и наборы – брат. А он должен прибавить к этому духи. Неповторимый аромат. Недаром же он учился во Франции на парфюмера. А до того почти пять лет изучал химию в Кембридже и Марбурге.
Он вышел из туалетной, на ходу надевая домашний, расшитый золотом бухарский халат и подпоясываясь. Глянул в окно.
Безымянный переулок. На той стороне – новый дом из красного кирпича. Они специально построили его для инженерно-технического персонала фабрики. Просторные пятикомнатные и шестикомнатные квартиры занимали целые этажи. А всего этажей – шесть. Высокий дом для Безымянного переулка. В этом доме жили инженеры-немцы. Яков Костомаров им хорошо платил. Они знали свое дело, следили за производством, оборудованием. И в прочие дела фабрики не влезали.