Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 327)
Да все совершенно нормально.
История с шофером Фархадом как раз вписывалась в эту картину уклончивости и фальши. Но Геннадию не хотелось об этом думать.
Он гнал от себя некоторые мысли. Например, те, что витали порой вокруг стойки бара «Менделеев», когда он внезапно ловил на себе чей-то долгий оценивающий взгляд.
Взгляд вскользь из-под длинных ресниц…
Шофер Фархад был тоже красивый парень…
Интересно, ценила ли его восточную породистую красоту жена?
Но об этом он Женю не спрашивал. Просто заезжал за ней в отель «Мэриотт», и они ехали домой.
Они купили квартиру возле метро «Кунцевская» в новом жилом комплексе, и там сейчас шел грандиозный ремонт. Так что жили пока у Жени в Прибрежном — в особняке ее отца и тетки, ставшей мачехой.
Ничего, к весне ремонт закончится, и они переедут в свой дом. И сразу станет легче.
Так думал Геннадий. Без помощи родни жены разве сумел бы он купить такую квартиру на Кунцевской? Нет, конечно. Так что приходилось терпеть. И порой наступать на горло собственной песне.
Да, давить в себе то, что так и рвалось наружу.
В баре «Менделеев» грезили о свободе и поощряли свободные нравы. Но Геннадий не мог себе позволить этого. Вот этого самого — полной вожделенной свободы.
И не жена в том виновата, нет, нет, она как раз понимала его и жалела. Да, Женя жалела его. И он ценил это в ней, как великую драгоценность, как подарок судьбы.
Он вспоминал один случай из их жизни. Когда он метался в жару, схлопотав сильнейшее воспаление легких. И жена, нежная и верная, не отходила от него ни на шаг. Обнимала его в их супружеской постели, обнимала, чтобы унять его жар, чтобы помочь ему выкарабкаться. Он постоянно чувствовал ее возле себя — ее голову у себя на плече. Она поила его теплым чаем и давала лекарства. А потом ложилась рядом снова, обнимала и тихонько начинала рассказывать какую-то бесконечную сказку. Он не помнил, не вникал, сжираемый температурой, лишь крепче прижимался к жене, веря, что это исцелит его и не даст умереть.
Словно мать, которую он плохо помнил, так как остался рано сиротой, так вот… словно мать, жена Женя ухаживала за ним тогда. И то были лучшие, сладчайшие их супружеские объятия.
Другими вечерами, уже после болезни, когда жизнь наладилась, когда время миновало, все у них с женой проходило по-иному.
Они возвращались вечером в дом в Прибрежном. Уходили в свою спальню, беседовали о повседневных делах. Жена ложилась в постель, отодвигалась к краю, включала свет и долго читала. Он лежал на своей половине кровати и притворялся спящим.
Утром он порой смотрел на книги, что читала жена на ночь — в основном бульварные любовные романы в ярких обложках.
Глава 10
Борода
К происшедшему с ней Кора отнеслась тупо философски.
Ее и подружку Маришку-карлицу патруль Прибрежного ОВД прямо из местной поликлиники доставил домой — в съемную однокомнатную квартиру на улице Космонавтов. Проводили полицейские до двери.
Кора с трудом опустилась на колченогий стул в тесной прихожей, сняла туфли, потом через голову стянула разорванное, залитое зеленкой платье. Осмотрела пальто — тогда перед нападением в машине она его не надевала. На пальто зеленка не попала, но пальто — все в грязи, это оттого, что Кора упала, когда на нее налетели парни из Лиги, и не удержала его в руках.
Пальто нападавшие топтали ногами.
Карлица Маришка начала сразу суетиться в квартире по хозяйству. Открыла форточку в комнате, вытряхнула из пепельницы окурки. Сказала, что сейчас приготовит ужин, благо в холодильнике замороженные котлеты, сосиски…
Или, хочешь, пожарю картошки с салом?
Кора, ты слышишь меня? А хочешь, я сварю кофе?
Кора кивнула и прошла в ванную. Там сняла с себя лифчик и только после этого глянула в зеркало.
Сине-багровые кровоподтеки во всю грудь. Врач в поликлинике осмотрел ее очень внимательно. И посоветовал через пару дней снова прийти сюда же, в районную, и записаться на прием к эндокринологу.
Кора вспомнила, как, сидя в коридоре, она слышала громкий разговор той молодой начальницы полиции, майорши, что вместе с патрульными сопровождала ее в поликлинику. Майорша (фамилию Кора забыла) по телефону говорила кому-то очень настойчиво: «Мне надо, чтобы были побои средней тяжести, а не легкие. Мы сейчас сделаем ей рентген, посмотрим, все ли в порядке с ребрами. От тяжести телесных зависит будущее этого дела. Я не выпущу подонка, напавшего на нее!»
Рентген сделали. Ребра не пострадали. А вот вся грудь горела огнем, болела нещадно.
Кора и к этому относилась философски. Ну, болит… Надо терпеть.
В то, что посадят того из Лиги кротких, который напал на нее и бил, она не верила.
И в правосудие никакое она не верила.
Не имела она веры и в закон.
Просто в душе ее теплилась благодарность к этой майорше. И к ее подруге — длинноногой, такой серьезной, сдержанной, ездившей вместе с ними в поликлинику.
Катя и не подозревала, что Кора думает о ней вот так…
А Кора испытывала острое чувство благодарности к ней и к Лиле за то, что заступились, что взяли под защиту.
Но чувство это еле мерцало, потому что…
Да что они, две эти девчонки в погонах, могут сделать, — думала Кора, — когда идет такая махина, такой каток нетерпимости и злобы.
К ней, лично к ней. И только за то, что у нее растет борода.
Принимают ее за переодетого мужчину, за трансвестита, подражающего Кончите Вурст, и стирают в порошок.
Господи ты боже мой, стирают в порошок, оскорбляют, бьют — только за это!
Даже не разобравшись…
Кому надо разбираться, когда можно бить.
И что сделают две эти девчонки из полиции против всей этой бешеной ярости? Что они могут, лишь сами пострадают, возможно. Вон этот из Лиги кротких грозился куда-то звонить.
Наверное, есть куда, раз он так в этом уверен. И угрожает.
Больше всего Кору убивало то, что в этом деле стирания в порошок участвовали не просто хулиганы или пьяные отморозки, но какие-то святоши, говорившие о Боге. А она книжки ведь читала про религию. И молилась, да, было время, когда она очень жарко молилась, просила у Бога чуть ли не на коленях, чтобы волосы не росли так густо. Чтобы не делал он из нее окончательного урода, отщепенца, парию, на которого люди смотрят и отводят глаза.
Да, она читала всякие книжки и верила, что в час Нагорной проповеди, когда Христос говорил с народом, приходили, стекались, сползались послушать его не только люди здоровые, крепкие, нормальные со всех точек зрения, но и
И все эти
Ну, пусть не защищать. Если эти святоши,
Но пусть хоть не бьют тяжелым ботинком в женскую нежную грудь.
Кора, полуголая, смотрела на себя в зеркало ванной. Женщина с бородой. Женщина — у нее растет борода. Женщина, которую все принимают за переодетого трансвестита, за копию Кончиты Вурст.
А та, то есть тот, ведь хотел лишь привлечь к этой, именно этой проблеме внимание. Показать, что и чудной нелепый урод — женщина с бородой — имеет, да, да, да! — имеет право на признание, триумф и счастье.
И на любовь тоже имеет право.
Любви-то ведь совсем почти не достается на долю
Кора смотрела на себя в зеркало ванной. Дефицит любви… Едва она в юности начала осознавать, как чудесно быть любимой, все ее надежды на это рухнули.
Волосы начали расти.
После восемнадцати лет сначала волосы появились на ногах — вдруг густо обросли темными волосами икры и даже коленки.
Потом волосы вылезли и на ляжках. И все гуще, все обильнее. Особенно на внутренней стороне. К девятнадцати годам они уже напоминали густую шерсть. И она, Кора, тонны эпиляционного крема на себя изводила. Но все без толку.
А потом этот самый «сдвиг эндокринной системы» с активизацией полового созревания лишь усилился — так ей сказал врач-эндокринолог. Ничего, мол, нельзя сделать, вам, милочка, уж придется жить с этим.
Крепитесь.