Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 936)

— Да, конечно, — согласилась Катя, — кто теперь туда обедать пойдет? Только не я.

Глава 14

ЗАВСЕГДАТАЙ

Во время осмотра Колосову не давала покоя одна-единственная мысль: что же именно искать, что изымать? Труп Воробьевой он осматривал лично. Гнал от себя все скоропалительные выводы, но признаки были все те же: сведенные судорогой мышцы, прикушенный в агонии язык, кровоизлияние в области глазных яблок и век. Трудно было поверить, что это обезображенное агонией тело принадлежит женщине, с которой он, Колосов, беседовал здесь же, в ресторане, какие-нибудь сутки назад. Никита вглядывался в мертвое лицо, ища в нем знакомые черты, и не находил их — лицо, казалось, принадлежало совсем другому, незнакомому человеку. Только светлые волосы были все те же, но и они выглядели теперь, как фальшивый чужой парик, да черные босоножки были знакомы — изящная кожаная плетенка на высокой шпильке. Вчера эти самые босоножки тоже были на Воробьевой. Они ей очень шли, и Колосов во время допроса официантки нет-нет да и косился на ее стройные, длинные, загорелые ноги.

А сейчас… Никита отвел глаза от трупа. Сейчас ноги в знакомых босоножках были ужасны, и тело было тоже ужасно на вид, как и любая мертвая плоть, в одночасье превратившаяся в пустую, застывшую в трупном окоченении оболочку, уже охваченную разложением и тленом.

Трупом после Никиты занялись патологоанатомы. А сам он должен был наконец решить для себя, что именно вот сейчас, в данную минуту, в первую очередь надлежит искать в этом ресторане. Какие образцы надо изъять для Заварзиной и как их выбрать правильно.

Сопровождаемый по пятам шеф-поваром Поляковым, Никита тщательно осмотрел оба обеденных зала, официантскую, подсобные помещения, кухню. В зале остались разоренными накрытые столы: клиенты схлынули, как вода после потопа. В официантской вскрыли запертый шкафчик Воробьевой, но там была только ее одежда: летние бриджи из цветной ткани, топ, бюстгальтер, еще одни уличные босоножки — без каблуков, красного цвета и сумка — тоже красная, им в тон. В сумке были кошелек с деньгами, телефон, косметичка, сигареты и ключи. Все, как и у тысячи остальных женщин, если заглянуть к ним в сумку.

На кухне ресторана Колосова просто сразило обилие продуктов, образцы которых предстояло изъять. «Если будет доказано, что Воробьеву отравили, необходимо точно установить, в чем именно ей дали яд. Пусть со Студневым у нас ни черта не вышло, — упрямо думал Никита, — но здесь, мы все же попытаемся, сможем».

Шеф-повар Поляков повиновался беспрекословно: открывал по просьбе Колосова и экспертов шкафы, холодильники, морозильники, духовки. Он рассказывал и показывал все, все, все. И только на один, самый главный вопрос: «Пробовала ли Воробьева что-нибудь из приготовленного в этот день?» — он ответить затруднялся. А может, и просто не хотел отвечать. У Никиты к шеф-повару накопилось множество вопросов, и они так и рвались с языка, но, увы, для самых интересных из них тут было не место и не время.

— Ну, что же делать, возьмем образцы всего, что тут есть, — бодро предложил молодой эксперт-криминалист, ученик и коллега Заварзиной. — Начнем, пожалуй. Никита оглядел ломившиеся от снеди столы: все эти «горячие», «холодные», «закусочные», «кондитерские» цеха. Яд мог скрываться в чем угодно. Воробьева могла выпить стакан сливок, съесть апельсиновое желе, попробовать вон тот соус на плите, и тот, и этот тоже, и мясо могла попробовать, и какую-то кашу с изюмом и орехами, выложенную трогательным куличиком на фаянсовую тарелочку с мавританским узором.

— Это что такое? — спросил Колосов Полякова.

— Наш фирменный кус-кус с фруктами, — ответил шеф-повар, — я как раз занимался оформлением этого блюда, когда услышал шум и крики в зале. Сразу все бросил, побежал туда. А вы мне можете сказать, что все-таки случилось с Леночкой? Почему сюда сразу нагнали столько милиции? Почему вас так интересует наша кухня, все эти продукты?

— А вы сами не догадываетесь, Иван Григорьевич, что могло произойти с Воробьевой? — хмуро спросил Никита.

— Я? Нет. Я подумал, у нее приступ… Ну это иногда бывает с женщинами в ее положении. Когда моя двоюродная сестра была беременна, у нее развился страшный токсикоз. Слава богу, ей вовремя сделали почечный диализ…

— Воробьева была беременна? — спросил Колосов. — А откуда вы об этом знаете?

— Она сама мне сегодня утром сказала. Она приехала бледная вся, измученная какая-то. Я спросил, что с ней, не заболела ли? Она говорит: нет, это не грипп, а гораздо хуже. Сказала, что у нее будет ребенок и что ее жутко тошнит:

— Гораздо хуже, чем грипп? Это ребенок-то?

— Ну да, она именно так и сказала, раздраженно так, и пошла в туалет, видимо, ее действительно тошнило. Я предлагал ей уехать домой, отлежаться, все равно у нас сегодня еще двое официантов работают, а она и так всю неделю смена за сменой без выходных. Но она ответила, что ей лучше… А что вы на меня так смотрите?

— Как? — спросил Колосов.

— Ну так, словно… Словно это я виноват.

— В чем?

— В ее состоянии.

— Интересно, какой ответ; — Колосов невесело усмехнулся. — Ну, а как же, Иван Григорьевич? О таких вещах, как дети, кого в первую очередь женщины ставят в известность? Отца, разве нет?

— Нет, — отрезал Поляков, — если вы так рассуждаете, молодой человек, значит, вы плохо знаете жизнь и совершенно не знаете женщин.

Колосову хотелось врезать ему в лоб: «Ну а вы, Иван Григорьевич, женщин, конечно, досконально успели изучить вдоль и поперек. А вот некая Сашенька Маслова вам случайно не знакома?» Но это, к сожалению, была совсем другая песня, и она не подходила к этой кухонно-ресторанной опере.

Шеф-повар так и просился на протокол допроса, как рождественский гусь на сковородку, но .его час еще не пробил.

В конце изматывающей работы на месте происшествия, после всей этой нудной свистопляски, связанной с изъятием и сводящей с ума своей аккуратностью упаковкой образцов для экспертизы, у Колосова разламывалась поясница, болели руки, а в глазах рябило. Дышать на кухне было нечем, потому что из-за работы спецтехники все кондиционеры пришлось отключить.

В бухгалтерии ресторана установили подмосковный адрес Воробьевой. К ней сразу же выехали сотрудники отдела убийств. Весь персонал ресторана тщательно опрашивали: не заметил ли кто-нибудь что-нибудь подозрительного? Никто, как водится, ничего не заметил. Но все хором — от шеф-повара до грузчика — уверяли: никогда ничего подобного в «Аль-Магрибе» не случалось. И высказывали сомнения — зачем вообще милиция поднимает такой шум? Разве не ясно, что Воробьева умерла из-за сердечного приступа, или, может, тромб у нее оторвался. Сейчас от здоровья всего что угодно можно ждать на такой жаре, с таким задымлением в городе.

Колосов попросил работников ресторана срочно связаться с Потехиной. Присутствие хозяйки было необходимо для решения целого ряда формальностей. Поляков начал звонить ей домой и на мобильный, но телефоны не отвечали.

— Сегодня же среда, — сказал он с досадой, — она по средам и пятницам тут не бывает, ездит в Новогорск — у ее старший сын там на спортивной базе на сборах. Он играет в футбольной команде юниоров. Очень способный паренек. Наверное, она там с ним.

Колосов попросил, чтобы в течение дня Потехину разыскали, а пока ресторан временно решено было закрыть до получения результатов химико-криминалистической экспертизы. Персонал при этом известии заволновался: как, почему? Ну, среда-четверг, как вынужденные простой, — это еще ничего, ладно, но пятница, выходные, когда самая клиентура! «Да по какому праву они нас закрывают? — митинговали в официантской и на кухне. — Да мы жаловаться будем!»

Колосову этот митинг скоро наскучил, он вышел в зал к голубям и фонтану и увидел там Петра Мохова. Поначалу он его и не узнал даже, просто удивился: кто это так нагло и одиноко сидит? А потом вспомнил — ба, знакомое лицо.

Катя в самом начале осмотра видела, как Мохов и Анфиса ушли, после того как сотрудники милиции записали их данные. Как Мохов вернулся в «Аль-Магриб», Катя этого не видела — она уехала в управление на Никитский. Не видел момента возвращения в ресторан Мохова и Колосов. Он вообще подумал, что парень вот так и сидит, точно приклеенный, все четыре часа на диване у фонтана, пьет давно остывший кофе и наблюдает за всем с тревожным и настойчивым любопытством соглядатая. Это было весьма необычное для рядового свидетеля подведение. Никита за все годы работы в розыске не помнил случая, чтобы свидетель сидел и ждал, когда правоохранительные органы соизволят обратить на него свое бдительное внимание.

— Я вас внимательно слушаю, Петр, здравствуйте, — сказал Никита, подходя и усаживаясь напротив, — вот при каких обстоятельствах снова пришлось встретиться. Вы ждете так долго, чтобы что-то нам сообщить? Что-то важное, да?

— Я? Мохов как-то сразу стушевался. — Я ждал, когда вы наконец освободитесь. Я ведь сразу вас узнал, как только вы приехали сюда. Я еще тогда, в кабинете вашего шефа на Никитском, понял, ну когда мы к вам с Авророй приезжали, что это именно вы делом Макса Студнева занимаетесь. Хотя вы там в кабинете вашего начальника и молчали почти все время. И я вас, кажется… видел по телевизору. Ну конечно, вы начальник отдела убийств. В «Криминале», кажется, или в «Дежурной части»… Я вот только фамилию вашу запамятовал.