Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 891)

Мама отпустила его во двор всего на час. Задерживаться Павлику и самому не хотелось — по телевизору начинались мультики про звездный десант. А потом до обеда можно было бы поиграть на компьютере в «Цивилизацию», которую Павлик в свои шесть лет удивительно быстро освоил. Сверстников во дворе этого нового дома у Павлика не было. Правда, на карусели вечно кружилась, визжа и хохоча, какая-то трехлетняя мелюзга в болоньевых пуховых комбинезонах и шапках с помпонами. Но с такими малышами Павлик даже разговаривать считал ниже своего достоинства. Они всегда гуляли под присмотром бабушек, бестолково копошились, ковыряли снег одинаковыми оранжевыми лопатками и то и дело хныкали, плюхнувшись на ровном месте в снег или на расчищенную дорожку.

Кроме малышни, во дворе прогуливалась только старуха-соседка с раскормленным плешивым пекинесом. Она как-то приходила к маме — Павлик ее знал — и все что-то говорила, говорила. Мама потом назвала ее «нашей главной активисткой» и еще как-то по имени-отчеству. А Павлик отчества старухи не запомнил, но четко знал, что у нее, кроме пекинеса, есть еще то ли сын, то ли внук, который потряс Павлика своим видом — особенно кожаной со сверкающими «молниями» и заклепками курткой, алым спартаковским шарфом и бритой, круглой как шар головой.

Сдвинув вязаную шапку на затылок, Павлик машинально потрогал волосы — а что, если их тоже сбрить? Колючая, наверное, голова получится, как кактус. А вдруг волосы потом никогда не вырастут? Сзади послышался хруст снега — кто-то подошел.

Павлик оглянулся: перед ним стояла соседка с верхнего этажа, та, что приходила вчера, когда неожиданно погас свет. В доме она была новенькой — как сказала мама, — только въехала. У нее была шуба из коричневого пушистого меха, который Павлику однажды в лифте украдкой удалось погладить. Что это был за мех, какого зверька, оставалось лишь гадать.

Соседка улыбнулась и поздоровалась как со старым знакомым:

— Привет, Павлик.

А затем сказала с тревожным удивлением:

— Ой, как много ворон прилетело! Смотри-ка, вон на березе, и вон там на крыше, и на гараже. Прямо стая целая. Ты не знаешь, откуда они берутся все?

Павлик молча ковырял снег носком ботинка. Обычно он редко разговаривал с чужими людьми. Даже с соседями, которых знал в лицо. Особенно с мужчинами. С соседками, правда, приходилось говорить — например, со старой Надеждой Иосифовной и ее дочерью. Они всегда окликали его, спрашивали, как дела, сколько ему лет и собирается ли он в школу. Дочь Надежды Иосифовны однажды спросила, любит ли он петь и не хочет ли ходить в какой-то детский хор. Так что говорить с соседками приходилось хотя бы для того, чтобынаотрез отказаться от этого хора. А соседки, как заметил Павлик, были все одинаковые — любопытные и бестолковые, они все что-то спрашивали и порой не знали самых обычных вещей. Например, откуда в городе берутся вороны?

— Они из леса прилетают, — ответил Павлик этой новенькой, но, увы, столь же бестолковой соседке. — В лесу сейчас еды нет, а в городе помойки. Они там клюют хлеб и объедки разные.

— Понятно, — кивнула соседка. — Надо же… А я-то думала…

Павлик с облегчением решил: сейчас она скажет, как Надежда Иосифовна, что он умный, не по годам развитый ребенок, похвалит его и пойдет прочь по своим делам. Но соседка указала на стоявшую у подъезда машину и воскликнула:

— Ну и хороша, вот бы мне такую. — И снова с любопытством спросила у Павлика:

— А ты в машинах разбираешься? Как, по-твоему, эта вот быстро ездит?

Павлик посмотрел на машину. Марку он знал — это был «Иж» — буковки были такие на багажнике приварены, а читать Павлик научился уже давно. Насчет быстроты, однако, он боялся ошибиться. Но обсуждать этот вопрос с соседкой показалось ему делом интересным. Тем более, как считал Павлик, в чем, в чем, а уж в машинах-то он разбирался хорошо — особенно в игрушечных, на батарейках.

Катя приехала в отделение милиции к одиннадцати часам. Наступило время обеденного перерыва, а они втроем все еще заседали в кабинете Свидерко под аккомпанемент визга циркулярки и голосов рабочих, которым словно не было дела до всей этой милиции, что только зря под ногами крутится, мешая такому важному делу, как ремонт.

— Поймите, я не могу явиться в квартиру просто так, без ордера на обыск, — в который уж раз повторил Свидерко, свирепо дымя в лицо Кати сигаретой. — А чтобы дать мне этот чертов ордер, с меня объяснения потребуют. И доказательства тоже.

— Но этот обыск нужен нам для поиска одного из главных доказательств, — не сдавалась Катя.

— Какого доказательства, ну какого?

— Отпечатков пальцев Бортникова, оставленных им в квартире. Если он бывал там, где я думаю, мы его отпечатки найдем.

— А если он приезжал не в эту квартиру, а в какую-то другую? Если вы ошибаетесь? — спросил Свидерко.

Никита Колосов в этот поединок пока не вмешивался, храня нейтралитет. Все, что уже сказала и скажет Кольке Свидерко Катя, он знал. Еще вчера вечером там, в доме, они с Катей говорили именно об этом. О работе и еще раз о работе — других тем так и не нашлось. А потом он оставил ей диктофон и… Было уже поздно, и надо было решать: либо ставить точки над "и", начинать переводить разговор на иные темы и оставаться, либо…

Но звезды, видно, вчера вечером были расположены неблагоприятно для всех влюбленных начальников отделов убийств. Короче, снова ни черта не вышло из этого его смешного и, увы, совершенно запоздалого сердечного порыва. Никита уехал. Катя осталась.

Он долго еще стоял во дворе, смотрел на ее окно. И в тот миг он воспринимал этот чужой дом почти как старого доброго друга и только за то, что он пусть и на короткое время, но все же приютил ее под своей крышей.

А потом он вдруг понял, что торчит во дворе в этот поздний час не один. В арку медленно въехала машина. Остановилась, осветив фарами детскую площадку и гаражи. Потом фары погасли, а из машины так никто и не вышел. Никита стоял в тени подъезда. Машина бы-ла ему хорошо видна: «девятка» — черная или темно-синяя. И в салоне — двое: мужчина и женщина. Они совсем не торопились выходить.

Никита терпеливо ждал. Долго. А они все не выходили, словно не в силах были оторваться друг от друга. Потом женщина вышла. Никита узнал ее — Алла Гринцер. Он ждал, что ее спутник сейчас развернется и уедет. Но он тоже вышел из машины, захлопнул дверь. «Квакнула» сигнализация, фары «девятки» на мгновение зажглись и погасли. Мужчина подошел к Алле, обнял ее за плечи, и они неторопливо направились к четвертому подъезду, тихо разговаривая между собой. До Никиты донеслось: «Ну ведь ты обещала мне сегодня. Пойдем, останься сегодня у меня», — это настойчиво и нетерпеливо говорил мужчина. «Нет, лучше завтра, — отвечала женщина. — Я должна сначала поговорить с мамой… Подготовить ее… Она должна нас понять…»

Они были так заняты друг другом, что даже не заметили Колосова. А он хорошо разглядел мужчину — это был Олег Алмазов.

Сейчас, слушая спор Кати и Свидерко, Никита мысленно вспоминал вчерашнюю ночь и тех двоих. У Кати, помнится, из всех оперативных снимков был отобран только один. Этот же снимок лежал сейчас и на столе перед Свидерко. А тот сомневался. И в принципе, правильно поступал, задавая Кате недоверчивые колючие вопросы. Он явно не доверял ей, потому что…

— Ну хорошо, Катя, объясни нам обоим популярно, почему ты так убеждена, что Бортников был знаком именно с ней? — тихо спросил Никита.

Катя достала из сумочки остальные снимки.

— Вот тут мужчины, а тут все женщины, проживающие в четвертом корпусе, — она аккуратно разложила снимки на столе. — Я попыталась исключить всех, кто не мог быть знаком с Бортниковым. Кому по здравом размышлении не мог предназначаться тот букет роз, конфеты и шампанское, которые, по показаниям свидетеля Антипова, Бортников вез в дом на Ленинградском проспекте. В силу их преклонного возраста я сразу исключила пенсионеров Гринцер и Зотову.

— Я их и сам сразу исключил, — усмехнулся Свидерко.

— Затем я исключила Зою Зотову и Дарью Васину, — ровным голосом продолжала Катя.

— Почему? — спросил Свидерко недоверчиво.

— Зоя Зотова, как нам известно, ждет ребенка, она уже на восьмом месяце беременности.

— И что из этого следует?

— У нее вряд ли могли быть близкие отношения с Бортниковым. Когда женщина в ее возрасте ждет ребенка, она… — Катя посмотрела на Свидерко. — Она, Коленька, видит мир несколько в ином свете, лучшем, чем он есть на самом деле.

— Неубедительно, но.., ладно, а Васина?

— Васины — молодожены. Я их наблюдала. Они заняты только своим счастьем. Это еще такая игрушка для них. Им нет никакого дела до окружающих.

— Дальше, — Свидерко отодвинул в сторону четыре снимка.

— Дальше выбирать несколько сложнее. — Катя взяла фото Евгении Тихих. — Вот взгляните на нее. Эта женщина замужем, причем давно, имеет двух почти взрослых детей, она заботливая мать — до сих пор сама возит дочь в школу. Муж у нее солидный человек, бизнесмен, как выяснилось — владелец почти половины этого дома.

— Богатый, — подсказал Никита.

— Ну, скажем, располагающий значительными средствами, гораздо более значительными, чем сумма, похищенная Бортниковым у авиакомпании.

— Поэтому ты эту бабу исключаешь? — хмыкнул Свидерко. — Знаете, Николай, что бы вы там ни думали про женщин, — кротко сказала Катя, — уверяю вас, мало найдется особ, которые в сорок лет рискнут годами благополучного устоявшегося брака, семьей и расположением обеспеченного спутника жизни ради какой-то сомнительной криминально-любовной авантюры. Посмотрите на нее, — она подвинула к Свидерко снимок Тихих. — Она всем или почти всем довольна, у нее и так все есть.