Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 88)
— Ты от него ушел недалеко, — заверила его Катя. — Шага на полтора всего, может, на два.
— А чего ее, собственно, искать теперь? — спросил Мещерский.
— Для порядка. Допросить надо. И вообще — надо же узнать, как ее туда завлекли, что обещали.
— Это уже не важно. Прошлогодний снег.
— А что меня интересует, други, — сказал Кравченко, — так только две вещи: почему этот мальчишка ее спас дважды? И почему убийца Данила, верный пес Верховцева, ни с того ни с сего вдруг всадил ему нож в живот?
— Наверное, они с тем парнем были близкие друзья, — предположила Катя. — Он в реку-то случайно свалился, а?
Мещерский и Кравченко переглянулись.
— Наверное, может быть, — молвил Вадька. — А может, и нет, ничто вроде не предвещало. Колосов не раскопал, как звали мальчишку?
Катя достала из вазы яблоко.
— Там паспорта нашли в сейфе, — сказала она. — Он какой-то прибалт. Ольгерд, кажется, а фамилия — не выговоришь. Там и еще одну штуку нашли — пистолет с глушителем. Из него-то и застрелили Арсеньева, экспертиза показала. Колосов убежден, что убил его не Данила, а сам Верховцев. И вот еще что: старшего брата его убили в подъезде точно так же — тоже пистолет был с глушителем и выстрел сделали контрольный. Хотя марки оружия не совпадают, по почерку ясно — это тоже его работа. А пистолет у него мог быть другой, сейчас этого добра... Там ведь наследство стояло грандиозное на кону.
— Да, он был малый богатый, — раздумчиво молвил Мещерский.
— И денежки тратил с фантазией, сукин сын! — Кравченко промокнул губы и отложил салфетку. — Эстет! Зараза такая. Оскара Уайльда еще на стенку повесил!
— Неужели игра чьего-то воображения так может повлиять на кого-то, что он решится на убийство? — спросил Мещерский.
— Может. — Катя вздохнула. — Нерон, например, до такой степени увлекался мифами, что в один прекрасный день решил показать себе и римскому народу живую картинку. Обрядили раба в костюм Икара с крыльями и сбросили его со специально построенной посреди цирка башни. Император хотел понаблюдать — не взлетит ли новый Икар к солнцу, а тот рухнул камнем, только кровь брызнула на тогу триумфатора.
— Ну, сравнила! Верховцев — Нерон. Кишка тонка у Игорька. — Кравченко презрительно хмыкнул.
— А наш областной серийный гад — Ряховский, тот, на ком восемнадцать трупов, — не сдавалась Катя. — Он насмотрелся «Молчания ягнят». У него Ганнибал Лектер — любимый персонаж был.
— Верховцев — не Ряховский, не Нерон, Катенька, — заметил Мещерский. — Ни тот, ни другой. Нечто третье. Но все равно безумец он. Безумец. Как ты сказала тогда — как сломанное дерево он? Мозги он сломал на чем-то.
— На Оскаре Уайльде, — подсказал Вадим хмуро.
— Каждый берет из творчества писателя только то, что он хочет взять, — молвила Катя грустно. — И с этим уже ничего не поделаешь. Каждому — свое.
Пир закончился. Они пили кофе. Кравченко достал сигарету, поглядел на нее и.., сломал пополам.
— Баста. Нервишки подкрепили. Теперь вновь о здоровье похлопочем, ребята, — Он крутанулся в кресле. — А махнем-ка завтра на природу? Куда-нибудь в сосновый борок. Вон к Лешке Горбушкину в гости завалимся. Они с женой всю зиму на даче кукуют.
— Я хоть сейчас готов. — Мещерский вздохнул. — Надоела мне ваша Москва! А ты, Катюш?
Катя посидела, помолчала, посмотрела на них, на письменный стол в углу. Она и рада бы поехать к Горбушкину — он такой забавный! По образованию — орнитолог, по призванию — художник. На его даче полно птиц, которых он выхаживает, изучает, рисует. Но...
— Нет, я завтра хочу немножечко поработать. Есть кой-какие мысли. Наконец-то. За машинку надо сесть и...
— Да ты на работе из-за нее не встаешь! — хором возразили приятели.
— Нет. — Она взглянула на Бонапарта в деревянной рамочке, улыбавшегося из-за стекла книжного шкафа. — Надо... То на работе, а это — так. Просто так. Надо же когда-нибудь начинать делать то, что тебе хочется. Так почему же не в это воскресенье?
Степанова Татьяна
В моей руке — гибель
Пролог
По ночному разбитому весенними дождями проселку тащилась старая облупленная «Волга», из тех, что доживают свой век в источенных ржавчиной гаражах. На крыше — багажник, а на нем — доски и картонки. В салоне — узлы, тюки и прочий дачный скарб. За рулем — старик в очках, суконной кепке и со слуховым аппаратом. Рядом на сиденье — по всему видно — его спутница жизни в теплой кофте и по-комсомольски повязанной цветной косынке, прикрывающей жидкий перманент. Мотор «Волги» натужно хрипел, словно поднимал машину на крутую гору и никак не мог одолеть подъем.
— Нет, так не пойдет. Я все же взгляну, что там, — старичок затормозил и решительно полез из машины. — Может, масло подтекает? А то ведь не доедем.
Его жена, зевая, взглянула на часы: половина четвертого утра, темная стена леса по обочинам шоссе, тусклый свет фар едва пробивается сквозь плотную пелену тумана.
— И стоило только в такую безбожную рань подниматься, — она снова зевнула, наблюдая за мужем. Тот открыл капот и деятельно склонился над мотором. — Ну что, совсем встали?
— Нет, нет, сейчас, Шурочка. Я тут только кой-чего законтачу… Не волнуйся.
Женщина, ежась и кутаясь в кофту, вышла, обогнула машину и засеменила к кустам на обочине. Шаги ее глухо отдавались в тумане. Потом они стихли. Но вот зазвучали снова — тяжелые, торопливые.
— Там кто-то есть, — прошептала она. — Поехали отсюда.
— Сейчас, сейчас, — старик со слуховым аппаратом продолжал колдовать над мотором.
— Я тебе говорю: там кто-то есть. Был Я видела. В лесу, в ельнике… И там тошнотворно пахло… — Она с силой захлопнула дверцу «Волги».
Муж ее вернулся за руль.
— Вечно ты все выдумываешь. Креститься надо, знаешь ли, когда… возразил он вяло. — Кто там может быть в такую рань? Для грибников не сезон — какие в мае грибы?
А для деревенских…
— Какие деревенские, — женщина настороженно и испуганно вглядывалась в выступающую из тумана темную полосу леса. — Я же объясняю тебе. ТАМ КТО-ТО БЫЛ. И… и я испугалась… Поехали отсюда, ради бога, скорее, ну!
Старик завел мотор. «Волга» натужно тронулась с места. Жена его то и дело оглядывалась назад. Оглянулся и он. Что это?
Ему померещилось, что какая-то тень мелькнула в тумане, пересекла шоссе и пропала, точно растворилась во мгле.
— Бомж, наверное, бродяга, — проворчал он. — Мало ли их сейчас шляется? С вокзалов кочуют, с помоек… Весна ж, всякая тварь шебуршится, потому что теплынь стоит и…
Его жена молча полезла в «бардачок». Старик увидел, как она торопливо сыплет себе на ладонь белые колесики нитроглицерина. Руки ее дрожали. Одна таблетка скатилась на сиденье.
С востока потянуло предутренним ветерком. Пелена тумана сдвинулась, открывая небо. Над лесом недвижно застыл белесый диск луны. Спросонья пискнула в чаще птаха. За ней следом еще одна, еще. Кто-то потревожил их сон Потом настало мгновение абсолютной тишины. Потом ее нарушил странный звук хлюпанье, всплески, словно какой-то зверь шумно утолял жажду на водопое. Звук доносился из глубокого оврага, заросшего по склонам молодой порослью осин, берез, рябин и боярышника, окутанных дымкой первой зелени. По глинистому дну оврага струился жиденький ручей — остатки талой воды. В яме, образовавшейся под корнями рухнувшей от старости трухлявой березы, вода скапливалась, образуя крохотное озерцо.
Возле ямы можно было смутно различить какую-то приземистую тень, припавшую к воде. Вот тень шевельнулась, на мгновение оказавшись в лучах лунного света, пробивающегося сквозь листву. Это был человек, обнаженный по пояс. Он наклонился и, набрав в грудь воздуха, окунул голову в воду.
Затем начал отфыркиваться, кашлять. Брызги с него летели в разные стороны, когда он тряс головой, торопливо зачерпывая пригоршнями талую воду, и плескал себе на грудь, на плечи, словно смывая с себя что-то.
Лунный свет заиграл бликами на воде, тронутой рябью Когда рябь исчезла, стало заметно, что по воде все дальше и дальше расходится черное маслянистое пятно.
Человек ополоснул в ручье руки, поднес ладони к лицу Вода смыла все. На то она и вода. Но запах остался. Человек поднялся. Одним прыжком перемахнул через поваленную березу и неторопливо зашагал по дну оврага. Походка его была бесшумной и мягкой. Цепляясь за стволы и корни, выступающие из глины, он ловко вскарабкался по обрыву. Замер на секунду, прислушиваясь. Где-то далеко за лесом послышался паровозный гудок. Там была маленькая дачная станция. Человек отлично знал ее название. Утро вступало в свои права — к перрону прибывала первая утренняя электричка.
Человек вздохнул полной грудью. Никогда еще ему не было так хорошо. Ветерок донес запахи: аромат клейкой листвы, лопнувших на деревьях почек, влажной древесной коры, земли, молодой хвои, дыма, дальнего человеческого жилья и тот неистребимый аромат, что все еще оставался на его коже — на губах, груди, руках, — солоноватый, терпкий, его нельзя было спутать ни с чем другим. А так же еще один — не запах, а призрак запаха, доносившийся из чащи с той стороны леса, рассеченного пополам проселочной дорогой. Он шел оттуда, где всего полчаса назад останавливалась старая «Волга» с глохнувшим мотором… Это был липкий тошнотворный запах гниющей плоти. Плоти, некогда заботливо прикрытой дерном, сухими ветками и палой листвой. ТО был зов ПРОШЛОЙ ДОБЫЧИ.