Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 85)

Кравченко отключил запись, все эти разговоры он аккуратно записывал на пленку.

В доме в Холодном переулке Данила тихо поднялся в комнату Мастера — со вчерашней ночи Верховцев оттуда не выходил. Он выпил почти всю пачку ортофена, пытаясь заглушить боль в позвоночнике. Он выглядел бледным, усталым и заторможенным от таблеток. В комнате негромко пел Фредди.

— Я обзвонил всех, — сообщил Данила. — Будут все, кроме Чугунова — его нет в Москве. Его охранник настаивает на том, чтобы вместо него приехал личный секретарь князь Мещерский. Я запросил систему, просмотрел список членов Российской геральдической ассоциации. Есть такой князь, они сейчас все в дворяне лезут, титулы и родословные сочиняют. Правда, о его работе у Чугунова там ни слова, упоминается какое-то географическое общество.

Верховцев слушал, закрыв глаза.

— Пусть, — сказал он.

— Что пусть?

— Пусть приедет князь, это даже лучше. Теперь.

— Игорь, давай я вызову врача.

— Не надо.

— Ноты...

— Я здоров. — Верховцев улыбнулся через силу. — Все в относительном порядке. Где статистка?

— С Лели в карты играет. В подкидного.

— Скажи ЭТИМ — пусть.

Данила направился к телефону. Он был встревожен не на шутку.

— Вы можете приехать вдвоем, — сообщил он Кравченко.

Жаль, что в этот момент он не видел выражения глаз собеседника!

Развязавшись со звонками, Данила занялся приготовлениями к вечеру. Впрочем, приготовления были несложные: кое-что надо поправить, кое-что подновить, а так — все на месте. Одно только плохо.

— Арсеньеву не звони, — сказал Верховцев еще утром— Все равно он «флоралии» не успеет подготовить. Лели пусть купит цветов как можно больше. Мы поставим их в вазы, рассыплем по ковру. А костюмы останутся те, что есть. Их сбросить тоже легко — там просто надо убрать некоторые детали.

Лели рано утром ездила на Центральный рынок, приобрела там три огромных букета — розы, лилии, хризантемы. Торговец сам донес их ей до машины.

— Куда это вам столько? — спросил он с любопытством.

— На ПОХОРОНЫ. Управляющий нашего банка попал в автокатастрофу, — объяснила она.

— На иномарке небось гонял. Они все щас, как сумасшедшие, по третьей полосе летят. На тот свет.

Цветы появились, однако Данила все хмурился: ему как-то все не нравилось сегодня. День какой-то идиотский — такая спешка, у Верховцева вон спина болит, «флоралии» нет, и Олли какой-то странный. Ночью глаз не сомкнул. Сидел на подоконнике, смотрел как дурак на луну. Данила увидел у него сигарету — отнял, дал подзатыльник. Он не выносил, когда от кого-то (не от него) несло табаком. Да и Олли вообще не курил никогда!

— Дань, — позвал Олли, — помнишь, как мы в Питере жили?

— Конечно, помню.

— Как ты к нам первый раз пришел, дед еще с тобой спорил о чем-то...

— О политике, кажется.

— А потом как мы его хоронили...

— И это я помню.

— Ты мне еще сказал: теперь я всегда буду с тобой.

— Я помню все. Никогда ничего не забываю, в отличие от некоторых.

— И я не забываю.

— Иди спать.

— Я выпил кофе на ночь.

— Зачем?

— Так. — Олли пожал плечами. Смотрел в окно.

В девять вечера начали одеваться и гримироваться, все было как в прошлый раз. Статистка так и вертелась юлой на стуле, пока Лели наносила краску ей на лицо.

— Ну, поддадим им жару! Щас они у нас к потолку подскочат! Правда?

Лели потрепала ее по плечу.

— Не крути головой, мне вот тут подправить надо.

— У меня сердце бьется! Как хронометр! Олли прохаживался по Залу Мистерий в костюме Саломеи. Данила, уже одетый, растапливал камин, зажигал светильники. Олли, не мигая, глядел на огонь — яркий-яркий, аж глазам больно.

— Ну, ангелок, не оплошай. — Аня стояла сзади, покачиваясь на каблучках. — Толкай меня вежливенько, толкай любовно. И не очень наваливайся. Я сверху не люблю.

Кравченко и Мещерский ехали в Холодный на «БMB» — Вадька позаимствовал в гараже Чугунова.

— На вот. — Кравченко обернулся и протянул приятелю пистолет.

Мещерский повертел его.

— Газовый, только дохликов пугать.

— Других нам не разрешают.

— Вам не разрешишь, как же!

— Честное благородное. Есть лицензия на охотничье, у нас этого добра — завались. Только с «уэстли-ричардсом» в тот домок не сунешься — ствол длинноват.

— И не только охотничье. — Мещерский прищурился. — Гранатомет-то где прячешь, Рэмбо? Кравченко ухмыльнулся.

— Обижаешь, начальник. Я законопослушный гражданин. Хочешь, карманы выверну?

— А на разборки интересы босса отстаивать с чем ездишь? С «Градом», со «стингером»?

— С голыми руками, по-русски. Я только так — один на один до первой кровянки, как в третьем классе. А если честно, разборки.., начхать мне, Сереженька, на его интересы с сорок пятого этажа. Случись что — пальцем не шевельну.

— Хорош охранничек! Это ж твоя работа.

— Работа... Ты еще про честь профессиональную загни. Честь-то моя знаешь где осталась? Там, на кругленькой площади посередь Москвы-города, где памятник сковырнули. — Кравченко зло прищурился. — И теперь мне наплевать на все. На-пле-вать.

— Ты всегда на себя наговариваешь, — заметил Мещерский.

— Ты — мой лучший друг, Сереженька. Вот уже двадцать лет ты смотришь на меня через розовые очки.

— Я на тебя смотрю без очков. У меня дальнозоркость, Вадя.

Они помолчали. Мещерский спрятал пистолет.

— Там, во время этой пьесы, следи за главным — этим Иродом чертовым. Глаз с него не спускай. Потом сориентируемся, что к чему, — предупредил Кравченко.

Гости потихоньку съезжались. Данила встречал их, спроваживал в зимний сад. Верховцев, одетый, загримированный, наглотавшийся таблеток, смотрел на зрителей сквозь щель в драпировке.

Все приехали. ВСЕ. Один только, самый тупой, не прибыл. Впрочем, он все равно ничего не понял. Не дошло. А до этих вот дошло. Эти зна-а-ют, за что платят. Даже телохранитель смекнул, дружка вон приволок полюбоваться на дармовщинку. Дружок маловат ростом, зато — князь! Тот Ванечка бы возревновал, если бы мог. ЕСЛИ БЫ МОГ...

Верховцев смотрел, не отрываясь, сердце его сжималось, щемило. Словно кто-то тискал его в заскорузлой, мозолистой лапище. Как тот нищий на вокзальной площади, грязный, вонючий.

ЗАПАХ. «Почему запах имеет для меня такое значение?» — думал Верховцев. Этот вот запах в Зале Мистерий. Сейчас его нет, но он будет потом. Обязательно появится! Он всегда появлялся, когда.., когда они УМИРАЛИ здесь.

О, как умирали эти Саломеи, как непохоже они умирали! Сходство было только в одном — кровь текла рекой, как на бойне. Ковры промокали насквозь. Их поэтому приходилось менять. А Саломеи...