Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 844)
— Ферштейн. — Линк усмехнулся. — Только я еще не есть настоящий пастор. Мне до пастор, как это ты говоришь, майн либер фройнд, плыть и плыть.
Мещерский и Базис курили.
— А я вот чего тебя напоследок спросить хочу, Сережа, — Базис философски посмотрел на луну и стряхнул пепел себе под ноги. — Ты вчера все нам так складно изложил. Мне аж завидно стало — какой ты у нас умный. Но вот что интересно: ты правда с этой логикой своей обо всем догадался или так, грузил нам? Выдумал все это, ну, логику-то свою прямо по ходу дела, в разговоре?
— Честно? — спросил Мещерский.
— Честно.
— Пятьдесят на пятьдесят.
— Не понял?
Мещерский потрепал Базиса по плечу:
— Да я сам толком еще не понял, Илюша, друг. Эх, а вечер-то какой сегодня. И правда, уезжать жаль. Все-таки есть в этом вашем анклаве что-то притягательное, колдовское. Так и хочется вернуться, понять, в чем тут тайна?
— А за чем дело стало? — Илья развел руками. — Только позвоните нам или факс сбросьте.
Вышла Марта с сумками. Линк подхватил ее вещи.
Базис бросил окурок и открыл машину. Катя чуть отстала от всех, задержавшись у пруда. Его поверхность была неподвижной и темной. И в ней на этот раз, как в зеркале, занавешенном кисеей, не отражалось ничего. Лишь со дна мерцал слабый серебристый свет лунного двойника. Послышался всплеск. Где-то у темного противоположного берега, у корней старого дерева. то ли выпрыгнула из воды рыба и снова ушла в глубину, то ли гнилой сук сам собой отломился и шлепнулся в воду — бу-у-лтых!
— Нет, еще не время.
Катя обернулась — Линк неслышно подошел сзади.
В руке его была еще одна дорожная сумка Марты.
Огонек зажженной сигареты освещал его лицо.
— Не время? — тихо спросила Катя. — Почему?
— Рано. — Линк затянулся сигаретой, распространяя запах сладковато-терпкого дыма. Не табачного дыма. — Когда ЭТО случаться, то обычно после полуночь или же в темный, самый темный время сутки, когда луна, — он ткнул вверх, — быть в небо на свой ущерб.
Катя проследила за его жестом, потом снова перевела взгляд на воду. На поверхности пруда серебрилась легкая рябь. Так бывает, когда последние закатные лучи смешиваются со светом восходящей луны.
Но вот блики угасли, и зеркальная гладь успокоилась, точно уснула.
Катя жадно ждала, что же еще скажет ей Линк, но он молчал, словно и так уже сказал все, что нужно.
И тогда она не выдержала, обернулась и… Огонек сигареты освещал его лицо. Катя указала на сигарету и громко спросила:
— А это что, Михель? Снова ваш антиникотин, да?
Линк небрежно прикусил сигарету, вдыхая терпкий дымок, чертовски напоминающий…
— Я забыть названий, — ответил он, улыбнувшись. — Я забыть названий этот волшебный травка.
Их окликнул Мещерский. Вещи были уложены, Марта уже сидела в машине на заднем сиденье. Линк наклонился и крепко, по-родственному, обнял ее и поцеловал на прощание. А Кате послал воздушный поцелуй. Он остался возле церкви, и сумерки почти сразу поглотили его. Сколько Катя ни оглядывалась — различить в вечерней мгле его нескладную долговязую фигуру она так и не смогла.
Марта сидела рядом с ней.
— Мы вас до дома довезем, — сказал ей Кравченко. — Времени до самолета у нас хватит.
— Спасибо.
— А хотите, в аэропорту сейчас еще один билет купим, и махнете с нами. Поживете у нас, Москву посмотрите, устроите себе отпуск?
Марта посмотрела на Кравченко, на Катю.
— А что? — подхватила та. — Марта, ведь полтора часа всего, и мы в Шереметьеве.
Марта на секунду задумалась и покачала головой:
— Нет, спасибо. Большое спасибо за приглашение, но… Я не могу. Я где-то читала, немцы.., немцы слепо преданы своей судьбе, даже… — она снова запнулась, быстро глянув на Катю, — даже если все уже.., как вы, Вадим, сейчас сказали — полный финиш. Я в клинику вернусь. Буду работать как прежде. Ничего.
На шоссе послышался оглушительный треск мотора. Мотоцикл лихо по встречной полосе обогнал их и, заложив крутой вираж, перегородил дорогу. Их догнал Катюшин. С ним был и Чайкин.
— Ну, счастливого пути! Приезжайте на следующий год. А еще одно место не найдется? — Катюшин заглянул в машину. — Вот квартиранта моего до Калининграда не захватите?
Возникла небольшая заминка — все теснились, ужимались, Кате даже пришлось пересесть на колени к Кравченко. Чайкин ввинтился на заднее сиденье.
— Я вас чуток провожу. — Катюшин лихо газанул. — Эх, с почетным эскортом, по-президентски!
Тронулись и поехали. Машина и мотоцикл набирали скорость. И вдруг снова затормозили.
На обочине в сумерках маячила одинокая фигура.
Это был Дергачев. У его ног лежал рюкзак. Катя вопросительно посмотрела на Марту. А Кравченко и раздумывать не стал, распахнул дверь и гаркнул:
— Ну? Что как статуя застыл? Грузись!
Катя удивилась: каким резиново-бездонным оказался их крошка-джип.
— Домой? — спросил Дергачев вроде бы у всех, кто теснился и справа от него, и слева.
Но ответила ему за всех одна Марта:
— Да, домой.
— Ну, значит, и я, — кивнул Дергачев.
Шоссе ровной серой лентой стелилось под колеса.
Вдали, в густеющем сумраке, сверкнула ярко-оранжевая точка: на мысу вспыхивал маяк, указывая путь невидимым кораблям.
Татьяна СТЕПАНОВА
КЛЮЧ ОТ МИРАЖА
ПРОЛОГ
Чтобы прикоснуться к тайне, необязательно отправляться за тридевять земель. Достаточно порой оказаться на Ленинградском проспекте. Через широкую арку зайти во двор девятиэтажного кирпичного дома и в тот же миг перенестись в неизведанные земли, в тридесятое царство, исполненное тайны, даже еще и не подозревая, что оно действительно существует.
Зимний вечер в городе. Самый обычный вечер. Ленинградский проспект сияет огнями. Красные, желтые, оранжевые — они вспыхивают, мигают и гаснут. И снова загораются, сливаясь в разноцветный хоровод. Сотни огней, сотни машин, тысячи ярко-желтых квадратов освещенных окон. Кто спит в Москве в восьмом часу вечера? Никто не спит. Так, по крайней мере, кажется и тем, кто на улице, и тем, кто, уже дома. Кто встает с кресла, подходит к окну, смотрит через затуманенное стекло. Но видит там лишь смутные тени, оранжевые огни и свое собственное отражение в черном квадрате, обрамленном серой от дождя и непогоды рамой.
Женщина из окна смотрит на улицу: фонари, шум машин, лязг трамваев, голоса прохожих. Она все это видит, все слышит. Но ничего не замечает. Она присаживается боком на широкий холодный подоконник, смотрит и думает о чем-то своем. И улыбается, скользя взглядом по сдвинутым в сторону керамическим горшочкам — там цветут фиалки и вот-вот должен распуститься долгожданный гиацинт.
Комнатные цветы милы женскому сердцу. Потому что они цветут даже зимой. И напоминают о любви. Женщина дает себе слово, что не забудет полить цветы на ночь. И потом не забудет снова наполнить водой бутылку, чтобы дать воде отстояться. Как мало надо этим комнатным символам любви. Но хлорка, очищающая воду, губительна. Она бьет не только микробов и плесень. Она убивает романтизм. Прогоняет мечту. Возвращает к реальности.
Женщина прислушивается: в квартире — тишина. Верхний свет погашен. Зажжена лишь настольная лампа. И телефон молчит. Но ничего. Это еще не смертельно. Ведь сейчас всего-навсего восемь часов вечера. И тот, кто должен, кто обязан позвонить сегодня, наверное, еще не вернулся с работы домой.
Женщина наклоняется и берет с кресла маленькую темную коробку. Гладит глянцевую поверхность крышки, но не открывает ее, словно не хочет заглядывать внутрь. Откладывает коробку, а потом снова берет в нерешительности. И снова откладывает.
Шум за окном отвлекает ее внимание. Шум мотора въезжающей во двор машины. Женщина оживляется, вскакивает на подоконник, тянется к форточке, распахивает ее настежь, выглядывает и… Нет, нет и нет. Это совсем не та машина. Другая. Чужая. Кто-то приехал домой с работы. Возможно, сосед. Вариантов множество, и с первого раза никогда не угадаешь. Женщина захлопывает форточку, неловко спрыгивает с подоконника. Вот и все. Наверное, это все на сегодня, Она смотрит на часы — как медленно ползут стрелки, эти чертовы стрелки…
Приглушенный звук нарушает тишину. Женщина прислушивается. Вот опять. Снова и снова. Плач ребенка. Из-за стены, из чужой квартиры — плач, еле-еле слышный и тем не менее так назойливо врывающийся каждый вечер в вашу комнату, в ваши мысли, в ваше одиночество.
Женщина бросает так и не открытую коробку на кресло. Идет на кухню, берет бутылку с уже отстоявшейся водой и аккуратно и бездумно, точно послушный домашний робот, начинает поливать цветы. Эти комнатные символы любви.
Глава 1
ЖЕРТВА РАЗБОЯ
Жизнь сразу начинает казаться серой и безрадостной, а существование тяжким бременем, когда на улице хлопьями валит мокрый февральский снег, а ваша машина вдруг ни с того ни с сего предательски глохнет посреди дороги.
Екатерина Сергеевна — Катя Петровская, в замужестве Кравченко, — криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, даже толком не представляла себе, где она находится. Вместе с телеоператором пресс-центра Марголиным она возвращалась из Реутова. Там находился военный госпиталь, где лечились раненные в Чечне омоновцы. О них Катя и оператор делали телерепортаж. Но на обратном пути машина — старенькие, обглоданные коррозией «Жигули» — отдала концы прямо посередине забитого автомобилями, укутанного снежной мглой Горьковского шоссе. Марголин чуть ли не по звездам определил направление — мол, мы где-то на подъезде к Окружной. Вдвоем с Катей они вышли из машины, открыли капот и тупо уставились в автомобильные внутренности. Марголин хотя бы имел представление, где там мотор. А Катя после нескольких занятий в автошколе смутно помнила только одно железное правило: если из капота внезапно повалил пар, как из вскипевшего чайника, нельзя сразу же отвинчивать пробку на какой-то там железке. Можно ошпарить руки. Но как выглядит эта железка с пробкой, Катя уже не помнила. К тому же в этом конкретном случае пар не валил. Машина просто тихо засипела и дальше не поехала. Финита.