Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 823)
Она потребовала себе коньяк. И я пошел к стойке бара. Видел, как спустя какое-то время из-за стола поднялась невеста Григория Петровича и спустилась по лестнице в японский зал. Григорий Петрович и эта дама оставались за столиком. Разговаривали вполголоса. Она закурила. У нее что-то было с зажигалкой, не срабатывала. Он поднес ей свою, но она что-то так резко ему сказала. Как и мне. Я занялся их заказом.
Когда подошел к их столу снова, этой женщины там уже не было.
ВОПРОС: А Сукновалов?
ОТВЕТ: Григорий Петрович сидел. И выглядел таким.., ну, видно было, что он сильно огорчен, взволнован. Он даже побледнел. Тут вернулась его невеста.
Стала спрашивать, что случилось, где их гостья? Он растерянно так ответил, что ничего не понимает, она, мол, сказала, что у нее какое-то срочное дело. И уехала. Я снова спросил, подавать ли, наконец, заказ? Но они оба были такие встревоженные, сбитые с толку, что ясно было — им уже не до еды. Григорий Петрович расплатился за напитки, и они тут же уехали.
ВОПРОС: А сколько примерно все это продолжалось? Сколько времени эта женщина провела за их столом?
ОТВЕТ: Все случилось очень быстро. Девушка Григория Петровича уходила в другой зал, кажется, звонить. Отсутствовала минут семь-десять, ну и до этого, пока они рассаживались, знакомились — тоже где-то минут пять-семь. Короче, не более четверти часа.
ВОПРОС: А скажите, вам не показалось, что эта женщина приехала в ресторан уже чем-то сильно расстроенная, взвинченная?
ОТВЕТ: Извините, мы так пристально под лупой своих клиентов не разглядываем. Все, что мне тогда показалось, — это то, что дама из породы властных и конфликтных особ, такие любят распоряжаться и указывать. Она даже за их столом, будучи их гостьей, как я уже говорил вам, вела себя не слишком-то выдержанно.
ВОПРОС: Вы видели, как она уехала? На какой машине?
ОТВЕТ: Нет, извините, не видел. Мы не обязаны следить, как наши клиенты покидают ресторан, у нас есть швейцар и охрана. К тому же я был занят обслуживанием других посетителей. Они поднялись на веранду и заняли столик сразу же, как уехали эти трое.
ВОПРОС: Интересно. И что же это были за клиенты? Опишите их.
ОТВЕТ: Один был мужчина лет пятидесяти пяти, лысоватый, полный и двое молодых парней, скорее всего его охранники. Они заранее не заказывали столик, но в этот час ресторан пуст, и поэтому…
ВОПРОС: Вы могли бы узнать этих клиентов при случае?
ОТВЕТ: Ну конечно, я еще на свою память никогда не жаловался.
— Ну и что? — спросила Катя, когда Катюшин с торжествующим видом выключил диктофон. — В целом мало что нового. Показания официанта почти не расходятся с рассказом Марты и Сукновалова.
— Как ничего нового? А это? — Катюшин перемотал пленку назад. Катя снова услышала: «Мужчина лет пятидесяти пяти…» — А это? Это разве тебя не насторожило? А я уже с нашим оперативно-поисковым отделом связался. Они похороны Преториус негласно снимать будут, и, кажется, уже сегодня. А фотки оттуда потом мне сюда перекинут. Снимки самого Преториуса и охранников, какие на кладбище приедут. А потом с карточками этими снова к Гусеву махну. А вдруг он и опознает кого, а? Вдруг это муженек ее с охраной там тогда был, следом за ней в тот ресторан пожаловал? Вот тогда улика будет против этого хмыря наглого убойная!
— Тебе просто покоя не дает, что Преториус тебя проигнорировал, — сказала Катя. — По-моему, все это вздор.
— Ладно, это мое дело. — Катюшин обиделся. — Эх ты, а я думал тебя наповал сразить. А ты тоже что-то того, ромашка.
— Что — того? — спросила Катя, думая совсем не о прослушанной только что записи. — Клим, пожалуйста, выражайся нормальным языком.
— Бледно реагируешь, — передразнил ее Катюшин и небрежно швырнул диктофон в ящик стола. — Ну все, до вечера. Не смею надоедать. А то муж хватится…
Глава 24
ТУМАН
После обеда по предложению Кати они мирно загорали на пляже. Сильно парило. Где-то над морем собирался дождь. На закате небо стало оранжевым. Вдоль горизонта поплыли фиолетовые облака, как полки на параде. Первое облако было похоже на гриб, второе — на ежа, седьмое — на кактус, тринадцатое — на зубастого злого волка.
— Ты как мыслишь, эта девчонка действительно что-то видела? — спросил Мещерский.
После долгого сонного послеобеденного молчания и созерцания небесного свода вопрос прозвучал, словно корабельный колокол: полундра, все по местам.
— Что-то из головы у меня не идет эта девчонка. — Мещерский перевернулся на живот, подставляя закатному солнцу порозовевшую спину.
— Показала-то она при всех свидетелях на тебя, моя радость. — Катя хищно пощекотала дремлющего, точнее притворяющегося, что дремлет, Кравченко. — Ну-ка, признавайтесь, где вы были с восьми до одиннадцати?
— Ну, она могла его просто с кем-то спутать, — заметил Мещерский.
— С кем это меня можно спутать? — Кравченко живо открыл глаза. — Это мою-то яркую внешность?
— Не ори мне в ухо. — Мещерский откатился по песку. — А перепутать она тебя могла с тем, кто почудился ей похожим на тебя. Это ж шизо, больной мозг.
Тут тысячи ассоциаций сразу могли возникнуть.
— Или же она сделала это намеренно, — сказала Катя, — отвлекала внимание от кого-то другого.
— От кого? — хмыкнул Кравченко.
— Ну, кроме нас, там еще были люди. Но это все равно что гадать на кофейной гуще — что она там хотела нам сказать, что выразить. Нет, я хочу сама с ней поговорить. — Катя вздохнула. — И возможно, даже сегодня вечером, если участковый здешний раскачается. Мы с ним сходим к Крикунцовой домой.
Мещерский покосился на Кравченко. Тот вроде бы снова созерцал облака: тридцать шестое — копия вороны на заборе, сороковое — кленовый лист.
— Если получится, ты меня проводишь к Крикунцовым? — спросила Катя Драгоценного В.А.
— Вот правильно, вместе идите, — встрял Мещерский, — может, девочка еще разик на тебя, Вадик, взглянет и…
— Ив обморок шлепнется? Ах, я ужасен, ах я опасен, — прорычал Кравченко, — я бегаю по Африке и лопаю детей… Катька, да прекрати ты меня щекотать!
Он вскочил, сгреб ее в охапку, поднял с песка.
— Все, мочить без пощады! Мочить! Эй, Серега, да она ж еще тут ни разу в море не окуналась!
— Пусти, холодно, ай! Вода — лед, пусти. — Катя сражалась за свою свободу отчаянно, но больше для вида.
А вода оказалась как на грех теплой, прогретой солнцем на мелководье. Кравченко отпустил ее, и Катя поплыла. Крохотные соленые волны плескали в лицо.
Катя закружилась в воде как юла, брызгаясь на Кравченко, бултыхая ногами. Потом перевернулась на спину. Ну и небо тут — как на юге! Небо стало медно-золотым, облака потемнели: вот сорок пятое облако — точь-в-точь гроздь спелого винограда, а вот пятидесятое — как чьи-то пышные кудрявые волосы, растрепанные ветром. Вспыхнули последние закатные лучи, море покрылось пурпурной рябью. Катя плыла, наслаждаясь каждым своим движением. Тело в воде было послушным, легким, просто невесомым. Облака, освещенные солнцем, внезапно из темных сделались золотыми. Как кудри Водяного… Катя опустила лицо в воду — ровное песчаное дно. Зеленая мгла внизу.
А вдруг прямо сейчас мелькнет серебристый плавник?
«Рыба, пловец» — вспомнились странные слова Линка.
Когда она вышла на берег, Кравченко и Мещерский все еще совершали свой фирменный заплыв — кто кого? Катя вытерлась досуха, закуталась в полотенце и села на песок. Смотрела, как играют на воде оранжевые блики — вспыхивают, гаснут, точно искры… «Печален Водяного взгляд, а волосы золотом горят».
Она увидела, как из моря на берег вышел человек и направился к ней — темный стройный силуэт. Тень.
Ведь если долго смотреть против солнца, черты неразличимы, даже знакомые, любимые, родные. Видна лишь тень.
— Держи подарочек со дна морского.
Что-то мокрое легко упало ей на колени. Катя вздрогнула: Кравченко, вышедший на берег, наклонился за полотенцем. Катя подняла брошенный им подарок и замерла — это был восхитительный крупный кусок янтаря. У нее не было слов — как, неужели он отыскал для нее эту красоту? Сам, сейчас, на дне, без акваланга, без снаряжения?
— Нравится? — услышала она ехидный голос Мещерского. Он тоже выбрался на берег и теперь скакал на одной ноге — ему в ухо, как всегда, попала вода. — Это Дергачев тебе презентовал.
Катя посмотрела на Драгоценного В.А.
— Шутка, — сказал он.
— Дергачев тебе принес, а Вадька сунул в карман да и забыл. Хорошо, я ему сейчас напомнил. — Мещерский звонко шлепал себя по груди.
Катя положила янтарь на песок. Он сразу как-то потускнел.
— За что же он мне это подарил? — спросила она.
— Видно, за то, что на колокольне его узрела и нас остановиться заставила. — Мещерский поднял полотенце и начал усердно вытираться, словно от этого зависела его жизнь и счастье. — А на колокольню-то за ним, дураком, нам лезть пришлось.
— Выходит, он нас видел тогда, — сказала Катя, — выходит, он был не таким уж пьяным и невменяемым, как хотел казаться.
Мещерский встряхнул полотенцем.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он.
Катя молчала. Кравченко нагнулся, поднял янтарь и опустил его в Катину пляжную сумку.
Дождь, собиравшийся над морем, пришел в поселок. Сначала редкий и робкий, он все расходился и расходился и к ночи уже настырно и нудно барабанил по крышам Морского. Рыбный базар затих, свернулся, с тем чтобы с самого раннего утра, несмотря на непогоду, снова открыть торговлю. В связи с базаром народа в Морское понаехало немало. На площади, на причале, в гостинице, в баре слышалась литовская, русская, польская речь. Возле «Пана Спортсмена» на автостоянке выстроилась вереница грузовых трейлеров. Почти все номера в гостинице на этот вечер оказались заняты. Юлия, оживленная, энергичная, облачившаяся ради такого случая в строгий стильный деловой костюм менеджера, цвела как роза, с улыбкой вручая постояльцам ключи от номеров.