Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 722)
— А Веру он, по-твоему, любил? — задала Варвара свой любимый вопрос.
Катя пожала плечами. Признаков горя и печали в ту их единственную встречу с Новосельским она что-то не заметила.
— Но со временем у него начали закрадываться подозрения насчет Ледневой. Он начал за ней следить В тот вечер, когда мы видели его машину у лагеря, он этим как раз и занимался. Получив повестку в милицию, он решил позвонить Ледневой И она испугалась не на шутку и уговорила его пока не ходить на допрос, дать ей время подумать. После разговора с Колосовым Новосельский еще более уверился, что дело совсем не в арестованном Мальцеве и что милиция не считает это дело вполне законченным. Он снова позвонил Ледневой и потребовал денег, угрожая в противном случае рассказать следователю, как к нему попали те фотографии. И Леднева сразу же согласилась их у него выкупить Назначила встречу на четыре часа утра — так ей было удобнее уехать из дома незамеченной. Островских принимал снотворное, потому что после пропажи дочери совершенно не мог спать и сердце уже не выдерживало. Леднева сказала новому шантажисту, что привезет деньги. Новосельский согласился встретиться и кончил печально, как мы знаем Она оставила его тело в машине, предварительно забрав снимки и подбросив на место убийства ароматизатор, украденный у Гордеевой.
— Для чего?
— Ну, лиса всегда заметает следы. Это убийство на Мальцева уже нельзя было свалить. И на Баюнова, который сидел, тоже. Нужен был какой-то новый отвлекающий маневр, чтобы пустить следствие по ложному следу. Одной из жертв была спасательница Железнова И Лариса Дмитриевна как человек умный подозревала, что милиция интересуется лагерем спелеологов. Гордеева сама об этом докладывала ей по телефону Так отчего же не подкинуть нам новую любопытную улику для размышления?
— А получилось, что она сама себя перехитрила. Чувство меры ей изменило. Впрочем, когда столько крови льется, где уж тут меру знать, — сказала Варвара — А нам просто повезло. Мы чисто случайно нащупали тот самый нужный конец, который...
— Не случайно, а интуитивно, — ревниво поправила Катя. — Мы ведь сначала просто решили проверить очередную версию. Все зависело от звонка Гордеевой и ответа Ледневой.
— А она... видимо, она уже настолько привыкла к попыткам шантажа, что не задумывалась, как надо поступать. А ведь в Гордееву она выстрелить не побоялась, хоть и день был и очень близко от гольф-клуба!
— Ну, та ведь из осторожности ей приближаться к себе запретила, так что ножом не очень воспользуешься. А живой ее она отпускать не собиралась. Тем более понимая, что тела нашли и тайна пистолета раскрыта. Кстати, — Катя усмехнулась, — Никита мне тут знаешь что заявил? Это, мол, вам просто повезло, что вы взяли ее с поличным, с пистолетом. Если бы она его выбросила, то выводы баллистической экспертизы насчет пуль ничего бы в суде не стоили. Без самого ледневского «Макарова» пули не стали бы уликой обвинения. Ведь давно уже существовало заявление в милиции, что пистолет кем-то украден. И никто бы не доказал, что воровка именно Лариса Дмитриевна.
Варвара кивнула. Как следователь, она хорошо понимала, что это так. Что улики и доказательства, пусть самые очевидные и бесспорные, совсем не истина в последней инстанции, а лишь исходный, рабочий материал для импровизации. Которая, если сильно повезет, может оказаться удачной.
На этот раз вроде повезло.
— Ну и что дальше будет, как думаешь? — спросила она.
— Суд и хороший адвокат. Въедливый, цепкий и злющий как собака. Другого, будь я на ее месте, я бы не наняла, — ответила Катя. — А там уж...
— А Баюнова выпустили, — внезапно сообщила Варвара. — Его адвокат жалобу в суд накатал. А Быковский от своих показаний отказался. Сказал, что это оговор. Суд Баюнова и выпустил. Он съехал из комплекса, забрал ребенка, тещу и сразу первым рейсом улетел в Карловы Вары. Ребенка там в санаторий определил, а сам при нем.
— Ну и хорошо, — сказала Катя. — Лишь бы ребенок поправился.
И они с Варварой переглянулись.
— А Мальцева тоже в больницу увезли. А в «Пчеле» теперь по следам событий Хэллоуин чуть ли не каждые выходные теперь справляют. Словно аттракцион какой. И Шведа наняли группы водить в Съяны, в тоннель Луноликой, — продолжила Варя. — Лизунов жаловался — столько народу, что хоть дополнительный пост у моста открывай. Впрочем, Лизунову теперь не до этого. В отпуске он. Вроде в Питер уехал, наши говорят. К ней... Хотя... я очень сомневаюсь, что она его приглашала.
Они помолчали, вспоминая Гордееву. Странно, но Кате показалось, что беседовать о Баюнове и его сыне ей сейчас гораздо приятнее, чем об этой экстремалке, которая им так помогла...
Варвара снова вздохнула. «Ну, сейчас спросит, любит ли Лизунов Гордееву, как я думаю, — решила Катя. — А серьезно, как я-то думаю? А?»
Но Варвара сказала совсем другое:
— А мне все равно многое непонятно. С убийствами-то мы разобрались, а вот...
«Убийства — не самая сложная загадка», — согласилась и Катя. А вслух предложила:
— Ну, посидели, отдохнули? Айда пеликанов смотреть!
И они пошли к вольеру пеликанов. А потом смотрели тигра, фламинго и белых медведей. И тысячу раз отвечали Катюшке Маленькой на ее тысячу сто вопросов, отчего у леопарда черные пятна, почему курица кудахчет и зачем рыжей лисе в тесной клетке такой пушистый длинный хвост.
Чтобы заметать следы. Для чего же еще.
Татьяна СТЕПАНОВА
УЛЫБКА ХИМЕРЫ
«Кто убил кошку мадам Полосухин?»
Глава 1
МЕТЕЛЬ
Жизнь прожить — не поле перейти. Но в принципе это не смертельно. Прожить жизнь. Почти целиком. Не смертельнее, чем поставить в рулетку на два смежных номера, на чет или нечет, на красное или черное. Все зависит от Фортуны. Почти все...
Мысли о почти позабытом прошлом, смутные сомнения, горечь одиночества, яд несбывшихся надежд и незаслуженные обиды, острота переживаний и щемящая тоска, пепельная грусть детства и перламутровые призраки юности — все это точно слепой вихрь кружит вашу голову на закате жизни в один-единственный, видимо, специально предназначенный и для воспоминаний, и для терзаний о прошлом день в году — 5 января. День, отделяющий потухший костер Нового года от едва еще теплящейся лампады Рождества.
А может, во всем виновата метель? Та, что бросает в стекла вашей машины пригоршни колючего снега и воет на дороге, наметая по обочинам сугробы. Воет как стая оборотней, как ваша родня на Николо-Архангельском кладбище у гроба вашего сына ровно сорок дней назад...
— Валерий Викторович, десять ровно. Вы радио хотели послушать.
Глеб Китаев, сидевший за рулем, покосился в зеркало на своего шефа и работодателя Валерия Викторовича Салютова, устроившегося на заднем сиденье. Салютов не ответил, погруженный в свои мысли. Китаев включил магнитолу. Шефу полезно услышать, если радиокомментатор-всезнайка расскажет что-то новое по ЭТОМУ ДЕЛУ, прежде чем они приедут туда.
— А метель... Ну, прямо новогодняя, разыгралась. — Китаев кашлянул и умолк. Прибавил газа.
Да, метель... До окружной еще несколько километров. А сейчас будет речка Глинка и горбатый мост через нее. Рассказывают, что в 73-м летом здесь произошла автокатастрофа. В воду с моста сорвалась свадебная «Чайка». Молодожены, ехавшие в ней из загса, погибли. Искореженную, но все еще увитую разноцветными лентами, увенчанную кольцами «Чайку» достали краном. Достали и труп водителя. А вот тела жениха и невесты так и не нашли. Их, наверное, унесло течением. Рассказывали, что жених был местный, а невеста из соседнего района и расписывалась в загсе уже на седьмом месяце.
Похоронить их так и не смогли. И с тех пор нет-нет да поговаривали, что молодоженов видели на мосту зимними вьюжными ночами. На беременной новобрачной все еще было подвенечное платье и рваная фата из нейлоновых кружев.
Вот и сейчас... На мосту в снежной мгле что-то мелькнуло — белое, туманное, зыбкое. Снег ударил в стекло. Метель...
Валерий Викторович Салютов отвернулся от окна. Слушал новости по радио. И не понимал ни слова. Мысль о том, что та девчушка, так неудачно загремевшая с моста в далеком 73-м, расписывалась в загсе на седьмом месяце беременности, странно щекотала сердце. Точно теплый душ. Маленький хрупкий беременный призрак Рублевского шоссе. Привидение... Салютов часто думал о нем. Почти каждый раз, когда ехал из Москвы домой, а из дома в Москву. Думал об этой давней свадьбе, об удалом пьяном шофере, о целующихся на заднем сиденье разубранной лентами «Чайки» юных новобрачных, думал о выпуклом, обтянутом тесным белым платьем животе невесты, о еще неловких, но уже дерзко-отважных руках этого мальчика-жениха. Думал обо всем, кроме того, что скрывалось за словом «автокатастрофа». Потому что слово это с некоторых пор просто не задерживалось в его памяти. Все эти сорок дней оно ускользало от восприятия, улетучивалось как дым.
А может, все это только сон? Сон, что его сын умер? Погиб в такой же чертовой, проклятой, обозначаемой этим же самым непроизносимым обжигающим словом, которое не что иное, как скрежет металла, визг рушащихся тормозов, языки пламени, черные хлопья сажи, изорванные свадебные ленты, вспыхнувшая как факел, пропитанная бензином подвенечная фата...