Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 625)
— Приятный, — дипломатично поддакнула Катя.
— А вы моей сестре Вере понравились. И вы, и Сережа. Она сказала: вы — хорошая пара.
Катя усмехнулась — милый вежливый мальчик. Горец!
— А вам моя сестра понравилась? — спросил Алагиров.
Катя отметила, что ключевое слово этой их вялой беседы «нравиться».
— Да, Абдулла, очень.
— Она танцует.
— Я знаю.
— Она танцует, — он словно не слышал ее. — Ну, пока еще не главные партии и не в Москве... Но все равно, выходит в зал — голубой с золотом, полный зрителей... Я вот иногда думаю: когда меня не станет, она вот так же будет выходить на сцену, смотреть в зал, голубой с позолотой...
— Абдулла, что с вами? — Катя подошла к нему. — Откуда такие мысли? «Когда меня не станет...» О чем это вы?
Он смотрел на нее. Кате казалось — сквозь нее. — Ничего, так, ерунда, — он вяло улыбнулся. А ей в эту минуту отчего-то подумалось: нет, в траурный бешмет и черкеску там на вечере должен был вдеться не тот грузный апатичный Астраханов, а этот вот мальчик с глазами, похожими на черные агаты. Это было бы гораздо колоритнее, романтичнее: Хаджи-Мурат...
— Ничего, — Алагиров снова улыбнулся. — Как Пушкин сказал? «Как мысли черные к тебе придут, Откупори шампанского бутылку...» А вы на Кавказе бывали. Катя?
— В Сочи, в Кисловодске, на Домбае.
— Значит, наши горы видели. Домбай. Гора там есть Домбай Ульген — «Зубр убит». Там зубры водившись, бизоны, такие здоровые рогатые быки. Потом их истребили. А сейчас снова разводят в Тебердинском Заповеднике.
— Плохо животным, когда идет война, — тихо скаЗала Катя.
— Людям еще хуже. — Алагиров помрачнел. — На Домбае тихо. У нас пока тоже, но... На следующий год летом, ну как мы с нашим вояжем покончим, приезжайте с Сергеем ко мне в гости в Нальчик. Вы когда собираетесь пожениться?
Катя не хотела ему врать — милый кавказский мальчик. Она пожала плечами.
— Это у мужчины надо спрашивать, Абдулла.
Он кивнул.
— Да, когда я дома жил, тоже так думал. А как сюда, в Москву, приехал, то... У вас женщину надо спрашивать. А она отвечать не хочет.
Вошли Яна, Белкин и... Анатолий Риверс.
Валентина Белкина Катя видела на вечере «югоармейцев» мельком. Они не разговаривали. Хранитель музейной экспозиции был занят беседами с военными историками. Но сейчас он приветствовал Катю радушно, как старую знакомую. И тоже не очень удивился, что она снова посетила музей. Катя сочла нужным пояснить ему, что «очень интересуется рисунками Яны». «Ну так талантливого мастера за версту видно!» — усмехнулся Белкин. А Катю снова насторожила его военная выправка.
Но кто сразил ее наповал — так это Риверс! Клипмейкер кардинально сменил свой имидж, ну просто как змея по весне кожу. Никаких легкомысленных клешей и водолазок — кремовые мешковатые брюки; синяя хлопковая летняя рубашка а-ля Брюс Уиллис, расстегнутая до середины груди, золотой браслет, золотая цепочка на шее. «Наверное, воображает, что это гиперсексуально», — ехидно подумала Катя. Резкие энергичные движения, исполненные глубочайшей задумчивости «дымчатые взгляды» — и жесткое выражение лица.
Это не был прежний ломавшийся, кокетничавший неизвестно перед кем вертлявый киношный субчик, нет, это был некто, отлично знающий себе цену, уверенный, недосягаемый в своем новообретенном модном великолепии. Катя прикинула: сколько лет может быть Риверсу? Моложавость его была обманчива, а волосы он мелировал. Эти морщинки у глаз, резкие складки у губ — лет тридцать девять, а то и больше...
Изменилась вместе с имиджем и манера его беседы. Не осталось и следа той лихорадочной расторможенности, которая так неприятно поразила Катю в их первую встречу. Сейчас Риверс был хмур и неприветлив. Нехотя поздоровавшись, он сразу же затеял с Яной чисто профессиональный разговор.
У Кати возникло ощущение, что у клипмейкера что-то не клеится, чем-то он сильно недоволен и раздосадован. Краем уха она слышала, о чем они говорили: «Пробы... забраковали... монтаж.... Какого рожна этим лягушатникам... пробы... да пошли они со своими придирками... У нас в контракте не значится...»
Она подумала: пока они заняты, самое время словно бы невзначай поинтересоваться у Белкина или Алагирова (тот по-прежнему сидел в углу, не спуская глаз с Яны и Риверса), чьи же все-таки эти кассеты и что на них записано? Но она опять не успела — в зал вошел... Алексей Скуратов. И при виде его Катя просто растерялась. Он тоже явно не ожидал встретить ее здесь. Кате даже показалось, что он не знает, что и сказать... ей. Однако первое неловкое замешательство быстро сгладилось. Опять же благодаря Белкину, шумно приветствовавшему шефа «югоармейцев».
— Мы с тобой на пять договаривались, прости, что опоздал, — сказал Скуратов Белкину.
— А я тут все равно до вечера. Документы готовы, — просто ответил тот.
И Катя поняла: знают они друг друга давно, крепко на «ты». И это только в их первой беседе с Мещерским Белкин официально именовал своего старого приятеля Скуратова по имени-отчеству.
С Алагировым Скуратов поздоровался так, словно они уже сегодня где-то виделись. Риверсу коротко вежливо кивнул — тоже был, видимо, знаком с клипмейкером.
— Здравствуй, — это адресовалось Яне Мелеску.
— Здравствуй, — она медленно поднялась. Рулон ватмана покатился по столу, упал на пол.
— Здравствуйте, Катя, вот уж неожиданная встреча, приятный сюрприз!
Скуратов смотрел на Катю, хитро прищурившись. От Мелеску он просто отвернулся. Не поднял рулон ватмана с пола.
— Здравствуйте, Алексей. — И какими же судьбами?
Катя опять что-то пробормотала насчет «рисунков».
— Ну, я же говорил вам — мы с вами обязательно еще встретимся.
Она не помнила, чтобы он говорил ей это. Точно не говорил.
— Ну, пойдем, проинспектируешь. Отчет о проделанной работе, — усмехнулся Белкин. И увел Скуратова в кабинет хранителя экспозиции.
Катя, для того чтобы хоть как-то заполнить неловкую паузу, возникшую при появлении шефа «югоармейцев», снова с фальшивым жаром принялась восхищаться халафской керамикой. Она чувствовала: с появлением Скуратова что-то изменилось. Изменился Алагиров. Изменилась Яна. Алагиров напрягся, хотя по-прежнему хранил глухое молчание в своем углу. Яна, напротив, оживленно отвечала на льстивые замечания и комплименты Кати, охотно показывала свои рисунки — еще, еще, доставая их из все новых папок, из стола, но...
Опрокинутое лицо, потерянное, тоскливое выражение глаз... На лице Яны вдруг разом проступила вся косметика. Словно ей в лицо направили яркий электрический свет. И теперь они существовали по отдельности — лицо женщины и эта яркая помада на губах, тени, жирная черная тушь на цыганских ресницах.
Анатолий Риверс подошел, присел на край стола, тоже внимательно начал рассматривать рисунки.
— Пашем-пашем с тобой, а эти забугорные снобы все губы кривят, — буркнул он сквозь зубы. — То им не так, это... А чего сами хотят, объяснить толком не могут. Колорит Востока, ассиро-шумерские мотивы, мать ях за ногу... Чтоб их черти разорвали, лягушатников! Ну, что такая кислая? — неожиданно в упор спросил он Яну.
— Ничего. Голова болит. Здесь очень душно.
— Да уж точно, хоть топор вешай, — нагло хмыкнул Риверс. — Хоть бы кондиционер Валька врубил, а то от этой пыли веков рак легких схлопочешь. А вы, я гляжу, подружились? — Он бесцеремонно зыркнул на Катю.
— Да, мы познакомились, — кротко ответила она. А сама подумала: нет, манеры клипмейкера ничуть не изменились. Усугубились.
— Хорошенькое дельце. Янчик — человечек золотой. — Риверс покосился на Алагирова, который, нахохлившись, следил за их беседой. — Только кое-кто это не очень-то ценит. А, Янчик?
— Отстань ты от меня ради бога, — это прозвучало как молъба.
Риверс как-то вдруг смешался, прикусил губу.
— А что же вы одна сегодня, золотце мое? — тихо и нагло осведомился он после паузы у Кати.
— А кого же вам не хватает? — так же тихо и нагло осведомилась она.
— Ну как же, паренек при вас в прошлый раз имелся. Болтался за вами, как нитка за иголкой. Мы еще с ним тут познакомились — Сережей его зовут. Серж, как говорят мои французские боссы-лягушатники.
— Он занят. У него дела.
— Как сажа бела, — хмыкнул Риверс. — А я тут, в музее, частенько обретаюсь. Думал, мы с ним как-нибудь еще увидимся (тут Катя быстро подумала — где же? не на Славянской ли площади?), раз у него тоже дела-делишки.
— Извините, Анатолий, это ваши видеокассеты? — громко спросила Катя, указав на стопку возле Алагирова.
— Наши-наши. Отснятый материал. Натурные съемки. Что, хотите взглянуть?
— Да нет, спасибо, в другой раз. А духи, ну те самые... «Евфрат» — тюбик с кровью пустыни, и сегодня при вас, Анатолий?
По его глазам, мерцавшим, как колкие голубые льдинки, Катя прочла только одно: ах ты, зараза, стервочка...
— А что? Хотите Сереженьке подарок преподнести? — спросил он, усмехнувшись.
— Ничего я не хочу, — ответила Катя, отметив, что лейтмотивом беседы с Риверсом является коротенькое словечко «хочу».
— Только мигните. Организую рекламную скидку, доставку прямо на дом со склада фирмы-дистрибьютора...
Риверс не «дошутил» — из кабинета вернулись Белкин и Скуратов. Последний нес под мышкой толстую сафьяновую папку. «С такими папками, — подумала Катя, — не стыдно и в МИД сунуться, и в зарубежное посольство».
— О чем жаркий спор? — весело осведомился Белкин.