Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 561)

— Никаких они выводов из дактилоскопии не узнают, — Кравченко полез за новой сигаретой.

— Ты так уверенно это говоришь.

— Я это говорю потому, что на щипчиках нет никаких отпечатков и быть не могло.

Мещерский затаил дыхание.

— Суди сам, — продолжал Кравченко. — Они за эти щипцы перво-наперво схватились: как же, лежат, голубчики, окровавленные в метре от убитой. Орудие преступления. И ежу ясно — бери смело и опыляй. Опылили. Потом стали нас долбать и пальцы откатывать. И что же? Сравнивать-то ведь все прямо на месте можно. Видел у эксперта чемоданчик навроде «ноутбука»? Это ж система такая «Дактопоиск». Она результаты в несколько минут обрабатывает, так что… А прошло уже пять часов, Серега. И за это время они не сделали своего выбора. Воз и ныне там. Они не остановились ни на ком конкретно, не взяли никого в плотную разработку, а значит…

— Слушай, не строй из себя Пинкертона. Эти твои умозаключения — чушь. Они совершенно нелогичны и…

— Может быть, — Кравченко слабо усмехнулся. — У тебя последнее время все, что я говорю, — чушь нелогичная.

Только, знаешь ли, на щипцах все равно отпечатков нет.

И это бесспорный факт уже.

— Даже бесспорный?

— Угу. Так эксперт сказал, вернее, не сказал, а показал тому парню, что меня допрашивал. Тот ждал, надеялся, видно, меня, что ли, подозревал в чем? А эксперт показал ему вот так, — Кравченко едва заметно покачал головой, — меня к двери спиной посадили, думали, я не вижу ничего.

— А ты, естественно, как великий супермен, сквозь стены и препоны…

— Никакого супермена. Там дверца шкафа была приоткрыта, в стекле, как в зеркале, все и отразилось. А у меня, как ты знаешь, орлиный взор.

— Все равно это чушь. Нелепо! Нелепо предположить, что ОН схватил эти щипцы в перчатках. Ну где он их взял бы? Да у него и времени не хватило бы еще перчатки какие-то напяливать… Или.., если он только все заранее приготовил… Тоже чушь. Может, с кухни уволок — домработница посуду-то в чем-то моет, пол, может, из туалета. Тогда… Тогда почему же они не ищут перчатки? Они в доме должны быть, если он ими воспользовался! Они должны все тут перерыть…

— Они что-то в этом роде как раз искали. Только.., ему и перчатки не потребовались, Серега, — Кравченко затянулся. — Помнишь обстановку в гостиной, когда мы туда как стадо вломились?

— Ну? Телевизор там работал, она — в кресле, щипцы…

— Да. И камин полыхал. А в нем на самой решетке догорала бумага. И пепел был на углях. Это от уже сгоревших листков.

— Помню, ну.., хотя, честно говоря, ни черта я не заметил, Вадя.

— В гостиную мы попадаем по коридору, минуя кабинет. Когда ОН шел убивать ЕЕ — а он знал, что она в гостиной одна, потому что видел (тут все, кроме нас с тобой, видели), как она уходила смотреть передачу, — он просто по пути заскочил в кабинет. Взял со стола несколько листов бумаги, затем прошел в гостиную, открыл дверь — камин вот он, рядом с дверью, щипцы из своей подставки торчат тоже на виду — только руку протяни и возьми тихонечко. Он и взял щипцы через бумагу. Как горячую сковородку тряпкой прихватил. Дешево и сердито. И не надо никаких водевильных перчаток. Она сидела в кресле, спиной к двери, телевизор грохотал. Она его не увидела. А ему потребовался только один удар, потому что он бил наверняка, знал, куда именно надо ударить так, чтобы она даже не вскрикнула.

— Он или она? — спросил Мещерский.

— Или она, — Кравченко сплюнул. — Или она била наверняка. Ненавижу я это «или» — паскудство сплошное, а не слово, ей-богу. Когда мы очутились в гостиной — бумага в камине почти сгорела. Думаю, там был не один лист, скорее два-три. Он швырнул ее на угли, только немного не рассчитал, когда положил щипцы на пол. Не бросил, Серега, заметь, а положил аккуратненько. Иначе кто-то бы обязательно услышал, как они об пол брякнули — ведь они литого чугуна, старинные, кажется.

— Я ими всякий раз любовался. Старая вещь хорошей работы.

— Такие же, как и бритва. — Кравченко вздохнул. — Интересно, Корсаков сам ментам про бритву рассказал или кто-то еще подсуетился? Нет, наверняка сам. Ему умалчивать смысла нет. У него же его белые брючки в крови были, когда менты приехали. Как они в него сразу вцепились! В первого, даже переодеться заставили с ходу, вещи изъяли. Ну, он и должен был как-то объясниться. Хотя они такие объяснения вполуха слушают. Но… Потому-то они каждого из нас и просили подтвердить: а был ли означенный инцидент, имел ли место?

— А меня про бритву никто не спрашивал, — Мещерский сел в плетеное кресло.

— А меня очень даже спрашивали. Я и подтвердил: да. Парень действительно порезался на моих глазах, свидетелей назвал. Потому-то они его и не задержали. А то бы давно сидел он по какому-нибудь указу в ихнем клоповнике.

— Но одежду-то они все равно забрали его! Значит, будут экспертизу проводить. Все наши показания для них — дырка от бублика.

— У ментов работа такая — проверять очевидное. Не верь глазам своим, не верь ушам своим. К тому же история с этим лезвием в рояле какая-то не правдоподобная, что ли.

Я, например, будь я следователем, вообще не поверил бы.

— А я… — Мещерский содрогнулся. — И правда мерзость это. Как раздавленный таракан, как плевок на асфальте. Отвратительнейшая мерзость. Ведь это надо же до такого додуматься? Словно в насмешку… Корсаков сам тогда психанул, всю руку рассадил себе, а тут — все это словно спародировали: и его истерику, и его горе, даже утрату его. На, мол, тебе. Снова чиркни бритвочкой по живому.

— Кого ненавидеть-то, Серега? — Кравченко сел рядом. — Корсакова? Тогда по твоей логике получается, что тот, кто вставил бритву между клавишей, знал, что непременно сядет играть он.

— Димка тут чаще всех около рояля. Тихоновна вон только сегодня, а он почти постоянно что-то наигрывает.

Так что догадаться не так уж и трудно. И потом, Вадя, среди нас ведь был тот, кто попросил Корсакова поиграть на рояле, причем с такой елейной рожей, — Мещерский вспомнил лицо Новлянского и поморщился.

— Когда мы колготились с этой бритвой в музыкальном зале, Тихоновна была уже минут пятнадцать как мертва. Бумага, конечно, еще горела, но… Я же сказал, что когда эту бумагу швырнули в камни, немного не рассчитали — она застряла в решетке. Сначала прогорели щепки, стружки, и только когда занялись дрова, пламя охватило и бумагу и она начала тлеть с одного края, так что… Скажем, все начало происходить именно тогда, когда мы с тобой травили баланду на террасе, а все остальные сидели внизу.

ОНА играла, потом пошла к телику. Передача началась без четверти одиннадцать. Кто-то пошел за ней. Кто?

— Новлянская тоже, между прочим, была наверху.

— Да, выходила не из своей комнаты. А там в ванне как раз бритва была, если только кто-то вместо Алисочки ее оттуда раньше не позаимствовал. Новлянская спустилась сразу после того, как стихла музыка — то есть стало ясно:

Тихоновна покинула музыкальный зал. Алиса еще с лестницы могла видеть, что та направляется в гостиную.

— Но она не могла знать, что в гостиной никого нет.

— Открой дверь и убедись — только и всего. И тут же протяни руку к каминным щипцам. Всех дел на пять минут, при условии крепких нервов и жажды…

— Какой жажды?

— Жажды убить во что бы то ни стало.

— Но зачем?! — Мещерский стукнул кулаком по колену. — Зачем Новлянской было убивать аккомпаниаторшу?

Зачем вообще кому-то в этом доме понадобилось мочить эту смешную Фрекен Бок?

— Вот мы и подошли к основе основ, — Кравченко швырнул окурок в кусты. — МОТИВ. С чего начали на убийстве Шипова, тем и кончаем здесь.

— Убийство Шипова можно при желании объяснить целым выводком различнейших мотивов. Мы с тобой только и делали все эти дни, что мотив выбирали: завещание — не завещание, деньги — не деньги, зависть, ревность…

— Ты же логик, Серега, ну? Тебе и карты сейчас в руки.

Как это твоими словами: если по логике вещей, беря за основу предположение о том, что эти два убийства связаны напрямую, можно сделать вывод о том, что и мотивы убийств тоже напрямую…

— Вадя, умолкни, ради бога.

— Сигаретку дать? — спросил Кравченко после паузы уже совершенно иным тоном.

— Нет, спасибо. Не стоит сейчас балагурить.

— Ну, извини, это я от глупости.

— Я… — Мещерский сам дотянулся до пачки сигарет, валявшейся на плетеном диване. Кравченко, чуть помедлив, поднес ему огоньку, щелкнув зажигалкой. — Я как-то растерялся, что ли? Мне ее даже и не жаль совсем. И не любопытно. А вроде обидно, — он потер лицо ладонью. — Мне все казалось, что они живут лучше нас, чище, что ли, добрее.

— Кто «они»? Гении твои музыкальные?

— Такие люди, как Марина Ивановна, и те, кто их окружает. Ведь говорят — истинный талант на все накладывает свой отпечаток. И… «гений и злодейство две вещи несовместные» и все такое… Вернее, я не думал ни о чем подобном прямо, просто надеялся в глубине души. Верил.

Мечтал.

— Все дело в том, что эта женщина, Серега, тебе очень нравится, — Кравченко вздохнул. — Задела она сердце твое. Не для койки, конечно, это чувство, но.., сладкие грезы, смятение ума, надежды… Призрак Прекрасной Дамы.

И возраст тут никакой не помеха. В этом одном вы с маленьким Шиповым схожи. Только у Жоржика природа его чувств к этой Даме иная. Но все равно — это как болезнь.

Слава богу, не заразная, а то я бы с вами за компанию пропал. Ладно, лирика — лирикой, а убийства остаются убийствами. — Кравченко после секундной паузы полез в карман куртки и зашелестел бумагой. — Все дело в том, что эта новая смерть поломала всю схему.