Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 498)
Память была кристально ясной. Она хранила все подробности. А потолок все давил, давил своей тяжестью. Плита склепа…
Белогуров резко поднялся. Вышел в тамбур. Двери открыты. Спрыгнул на насыпь. Ночь кончалась. Рассветало. Он шагнул в траву, мокрую от росы.
Утро было теплое и пасмурное, а его бил озноб, словно на дворе стоял лютый мороз. Надо куда-то идти, раз есть ноги, они должны нести его куда-то… Можно было вернуться в город. Сдаться этим, как их.., сукам.., сукам в погонах, рассказать обо всем, вывернуться перед ними наизнанку, и потом уж…
Но что бы они поняли? Ничего. Они никогда ничего не понимают. Они просто судят, сажают в тюрьму. Или казнят.
Белогуров шел быстро, словно торопился куда-то по мокрой от росы траве, через сумрачный лес.
Нет, судить и казнить он может и сам. И себя, и других. Точнее, других уже не может…
Деревья неожиданно расступились. И туман вдруг поредел. Перед Белогуровым была большая вода. Озеро лесное. И в этот рассветный час берега его были пустынны. Белогуров рухнул в траву. Вот, кажется, он и пришел туда, где можно остаться очень надолго. Отдохнуть?
И если ничего уже нельзя изменить и исправить, а суда и казни от других он не может, не хочет снести, то… Он услышал (или ему показалось?) чьи-то легкие шаги. Хрустнула ветка. Потревоженная птица спросонья захлопала крыльями. Кто-то приближался в тумане. Кто-то пришел за ним?
И Белогуров увидел… Тень, темная и легкая, прижалась к нему из мглистой пелены. Он не мог различить лица, даже силуэта, но он знал, кто это. Умом понять появление этого существа, этого странного Создания здесь, на берегу затерянного в лесу озера, было невозможно. Но умом такие вещи Белогуров с некоторых пор постичь уже и не пытался.
Создание было так близко, что он чувствовал его дыхание на своем лице. Облик юного кудрявого купидона… Создание мало изменилось с тех пор, как они виделись в последний раз там, в пылающем подвале. Темный, словно сожженный пожаром лик. Темный, как грозовая туча, как боль нашего раненого сердца, как наша смерть…
И этот дым… Или это туман снова сгущается? Или от боли темнеет в глазах?! От страшной, раздирающей боли в груди, от которой останавливается сердце? Белогуров судорожно глотал воздух, пальцы его царапали грудь; ощущая что-то липкое, горячее, тяжелыми быстрыми толчками бившее, уходившее из его тела неумолимо и быстро, как вода в песок. Что это? Что с ним?! Пальцы, дрожащие, словно чужие уже, наткнулись на это — холодное, острое, ранящее плоть, — острие, клинок, нож. Как, как он снова оказался в его руке, а затем здесь, в груди, вонзенный по самую рукоятку?! Ведь он же не хотел… Не хотел этого… Не хотел делать это с собой вот так. Еще не был готов сделать это! Он еще и уже, никогда, ни за что не хотел умирать!!
А тень была рядом. Возле него. И над ним. Создание с темным, словно обожженным пламенем ликом. Прекрасным, как смерть. И кровь толчками все била и била из раны. И Белогуров уже не понимал — сам ли ударил себя этим так странно оказавшимся у него под рукой ножом, или это сделало за него это вот существо — не человек, не Чучельник, не ангел, не демон, в которых он никогда не верил, а эта смутная тень, что окутывала его, обнимала, вбирая в себя.
Пелена тумана словно занавес на сцене закрывала от него и лес, и озеро, и траву, и его собственные окровавленные руки… И создание было так близко, что он последним усилием воли попытался различить его смутные черты. Ему показалось, что он почти угадал, все же узнал его: нежный, бесстрастный, отрешенный лик кудрявого купидона, когда-то носившего лишь затрапезную футболку и старые джинсы… Но то, что он вроде бы узнал, вдруг словно смыла невидимая волна. И все изменилось. Возник новый образ, столь же призрачный и смутный. И черты его напоминали уже Лекс, а потом Белогурову показалось, что это был Пекин, и ещё кто-то уже совершенно незнакомый, но, несмотря на это, узнаваемый — почти, почти узнаваемый, словно уже виденный однажды во сне и…
Последнее, что Белогуров еще помнил и видел, была смутная, загадочная и ускользающая улыбка на чьих-то устах, замкнутых молчанием. Она сияла, как утренняя зарница. А затем погасла во мгле.
Татьяна Степанова
Темный инстинкт
«Покорный раб ищет Строгую Госпожу».
Глава 1
СОН
"Это был странный пугающий мир, где бесконечными вереницами шествовали рыжие муравьи величиной с кошку, где по стенам разрушенных домов вился багровый плющ, где капля за каплей назойливо долбила камень и от влажной духоты было нечем дышать.
И все это, милая Елена Александровна, я видела и ощущала чрезвычайно отчетливо, с ужасом понимая — это и есть ТО САМОЕ МЕСТО, где мне и надлежит теперь обитать. Мое убежище, моя последняя нора. Но прежде я должна освободить его от… Я путано рассказываю, но не беда — вы поймете, а бумага стерпит. Словом, там, на полу, покрытом какими-то домоткаными половиками (отчего именно домоткаными, интересно?), лежал труп. Я не могу уточнить, хотя и подозреваю, как для вас это важно, принадлежало ли то призрачное тело мужчине или женщине. Этого я не знала тогда во сне. Знала только, что от трупа я должна во что бы то ни стало избавиться. От этого зависит сама моя жизнь. И вот я схватила тело за ноги и волоком потащила в ванную, понимая, что вынести тело целиком мне не под силу. А значит, для того чтобы избавиться от этого ужаса, мне сначала предстоит расчленить его. Ванна, старая и ржавая, словно плыла сама по себе в серой пустоте. Я опустила тело в ванну, извлекла откуда-то снизу пилу (просто протянула руку и взяла — понимаете?), приложила ее сначала к коленям. Затем подумала, что легче было бы начать с рук, с плечевого сустава. А затем уже подумала, что самое страшное — это отчленять голову.
И тут в это самое мгновение я увидела; ОН смотрит на меня. И глаза его — мои глаза. И проснулась!"
Елена Александровна опустила письмо на колени и вопросительно взглянула на своего внука Сергея Мещерского, стоявшего у окна, за которым сеял мелкий, скучный московский дождик. Мещерский привез ей продукты, газеты, а также почту. Делал он это регулярно — каждый вторник и каждую пятницу. Сегодня и была как раз пятница, а на дворе стоял сентябрь, золотой и тихий.
— Ну и что ты на это скажешь, Сереженька? — Она отложила письмо в сторону и сняла очки-хамелеоны.
Мещерский пожал плечами.
— Сейчас редко кто пишет письма, баба Лена.
— Марина писала мне всегда.
— И всегда рассказывала свои сны?
— Не смейся.
— Да разве я смеюсь? Я умиляюсь. Прислать письмо только для того, чтобы рассказать мерзкий сон. Стильно, ничего не скажешь. Она что, объяснений от тебя требует?
— Марина тревожится.
Мещерский отвернулся к окну. Баба Лена в своем репертуаре — вещие сны, гадание мадам Ленорман, предсказавшей судьбу Наполеона, карты Таро, труды Блаватской на прикроватном столике, статьи о проблемах месмеризма (да-да! — статьи и какие, несмотря на груз восьмидесяти лет) в новомодный теософский журнальчик «Светоч жизни», посещение «Сред» в культурном центре музея Рериха.
И длинная очередь тех, кто приходит в эту тесную однокомнатную квартирку в доме у Павелецкого вокзала (в том самом, где гастроном), чтобы посоветоваться с «милой, чуткой, мудрой Еленой Александровной о сугубо личном, деликатном и крайне важном».
Баба Лена вот уже лет двадцать как слыла одной из самых влиятельных и модных столичных гадалок и предсказательниц. Как ей удавалось столько лет держаться на гребне мистического успеха, внук ее Сергей Юрьевич Мещерский только диву давался. Однако среди посетителей Елены Александровны сплошь и рядом попадались люди известнейшие — балерины, музыканты, актеры, певцы, художники. Ей звонили со всех концов бывшего Союза — из Тбилисской духовной академии. Ассоциации ясновидцев Эчмиадзина, Львовского Круга Посвященных, Сербской Лиги Радуги и многих других модных и весьма туманных организаций. Одно время (как раз перед последними выборами) в квартирку на Павелецкой зачастили какие-то юркие бородатые человечки — все вроде какие-то «аналитики», политологи, обозреватели чего-то и при чем-то, секретари-референты исполнительных комитетов каких-то партий и доверенные лица кандидатов в депутаты. И все они жаждали, а точнее, даже пылко алкали немедленных и максимально точных прогнозов, обещаний, категорических ответов новоявленной великой Дельфийской Пифии, увы, потерявшей свой традиционный треножник.
От всего этого утомительного и крайне распущеннопо-литизированного бедлама у милейшей Елены Александровны резко подскочило артериальное давление, и она, по ее горделивому выражению, «недвусмысленно указала политиканам на дверь».
— Я не шарлатанка, — гневалась баба Лена. — Этим молодчикам более подошли бы те, с позволения сказать, колдуны, которые публикуют объявления в газетах, продающихся в электричках: «Приворожу с гарантией. Оплата по конечному результату».
С тех пор она предпочитала давать консультации только избранному кругу лиц — в основном давним и проверенным своим клиентам, в числе которых, как знал Мещерский, была и…
— Марина пишет, что похудела на одиннадцать килограммов, — Елена Александровна вновь вернулась к письму. — За границей сейчас сносно лечат от ожирения. Не хмыкай, пожалуйста. Избыточный вес — проблема всех выдающихся певцов. Это плата за голос. У них всех что-то происходит с диафрагмой. Взгляни хотя бы на Паваротти.