Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 463)

— О, пресса! Читал я вашу ментовскую — «Щит», что ли, как-то в поезде ради любопытства купил. Хвалите вы там себя сами аж до заикания: того взяли, этого взяли. Скромности маловато профессиональной. И я, что ли, теперь для статейки вам сгожусь?

— Я хочу написать о вашем деле правду. — Катя так и мучилась добротой и сочувствием. — А можно и вам, Иннокентий Ильич, вопрос задать?

Могила поднял брови, похожие на две черные запятые.

— Вот когда вы в церковь проникали, не боялись, что Бог вас накажет?

— А кто сказал, что я туда проникал, ласточка? Что я там что-то украл… Это пусть докажут. Посмотрю, что у ваших из этого выйдет. Иконы я на рынке купил у пьяного незнакомца. И потом, я ж тебе уже сказал… Бог простит.

— А ваше задержание стало для вас неожиданностью?

Могила лишь горько усмехнулся и сделал небрежный жест — а, пропадай моя голова!

— Но вы о чем-нибудь сожалеете? Вы так недолго были на свободе, и вот снова за решетку. Не обидно? — Катя чувствовала: это ее последний вопрос к нему.

— В Одессе сейчас штиль на море… Волны о гальку шуршат… Красотуха — глаз не отвести. Думал, лето прокантуюсь. Сожалею ли я, тебе интересно… Знаешь, о чем я сожалею? Что руки сейчас у меня скованы. — Он поднес к лицу руки в наручниках, которые отчего-то перед допросом не отстегнул конвой. — И что там, на вокзале, дурака я свалял с этой продажной гнидой, с этой падалью вашей, — лицо Могилы перекосило от злобы, — с этой сукой вашей подзаборной, с этим выблядком-чистюлей, что сделал меня как последнего.., как… Что этот ваш ссученный пулей у меня прямо там не подавился, не издох у вас на глазах!!

Ластиков кивнул Кате: все, твое время истекло. Иначе подозреваемый начнет сейчас в бессильной злобе на «подлое предательство» грызть подоконник или же (что тоже бывало) с размаха бухнется головой в металлический сейф.

Катя поднялась. Вот так каждый раз с этими «настоящими» — сначала вроде человек, потом шакал, а потом… Интересно, правду он ответил на вопрос о Боге? Они ведь, урки, такие на удивление богомольные сейчас. Чуть «отъедут на тюрьму», сразу и Библией, взятой из тюремной библиотеки, зашуршат, и в грехах шефствующему над тюрьмой батюшке чуть не через каждый час исповедуются.

— До свидания, — вежливо попрощалась она. — Константин Станиславович, — обратилась она к Ластикову, — можно вас на пару слов?

В кабинет зашел конвой, а они вышли в коридор.

— Ну? И на кой черт ты мне его разъярила? Хотя… — Ластиков хмыкнул. — Если сейчас мне с ним в доброго следователя на этом негативном фоне сыграть, то можно и… — Ты мне не назовешь имя этого свидетеля? Ну, того покупателя-помощника, нашего честного малого? — попросила Катя. — Я бы и с ним хотела побеседовать. Все же такой благородный гражданский поступок: рисковал, вернул иконы церкви. Я, конечно, в статье его фамилию изменю, но..; А что ты на меня так смотришь? Тебе не по вкусу слово «благородный поступок», Костик?

Ластиков снова лишь хмыкнул.

— Он у меня на среду на допрос вызван повесткой, не на эту среду, а на следующую. Наш главный свидетель обвинения. Звонил уже, сказал — непременно явится. Фамилия его Белогуров Иван Григорьевич. У него фирма по продаже антиквариата. Вот телефон туда. Адрес: Гранатовый переулок, дом шесть — это в районе метро «Третьяковская», И вот что, Катериночка.., если побеседуешь с ним — загляни на досуге ко мне, а? Поделишься впечатлением о честняге. Лады?

Катя кивнула. Белогуров Иван.., что-то знакомое? Нет, вряд ли. Или же… Она поднялась к себе, вертя бумажку с данными «честняги» в руках. Едва она открыла дверь в кабинет, раздался телефонный звонок: Мещерский приветствовал ее «от лица позабытых-позаброшенных друзей», осведомился мимоходом — привез ли Кравченко ему из Питера обещанное «Бархатное невское» пиво. Привез? Ну, значит, можно будет вечерком заглянуть к старому дружку («Креветки за мной»).

— И кстати, Катюша, помнишь, ты мне давала распечатки заключения судебно-медицинской экспертизы обезглавленных? Ну вот, я по твоей просьбе, значит, и…

— По моей просьбе? — Катя так искренне удивилась, что Мещерский испугался. — Ах да, Сережа! Мы же с тобой это дело обсуждали! Прости, пожалуйста, Вадька приехал и…

— И все мы и вообще все на свете испарилось у тебя из головы, — печально закончил Мещерский. — Ну, я всегда знал, что моему другу очень повезло с…

Он не сказал с «женой» или «подругой». Катя же, выдержав крохотную паузу, радушненько пригласила его вечером на ужин: «Все и расскажешь нам с Вадькой, идет?» Мещерский буркнул что-то. А Катя дала себе тут же зарок: в следующий раз, когда «драгоценный В. А.» уедет, заведу памятку-календарь. Буду все-все записывать. Иначе — труба.

Вечером они сидели на диване за накрытым пивом и креветками низеньким столиком на колесиках. Сумерничали, не зажигая света. Дверь В Лоджию была открыта настежь. За окном чертили небо неугомонные стрижи. С Москвы-реки тянуло долгожданной прохладой. Кравченко курил. Обычно Катя выгоняла его — на лоджию или на лестничную площадку. Но сейчас ей не хотелось цепляться по таким пустякам. Мещерский шелестел страницами какой-то книги. Не читал — в сумерках это было невозможно. Просто он любил в такие вот минуты послезастольного затишья в тесном дружеском кругу внезапно огорошить приятелей каким-нибудь редким афоризмом (не всегда уместным, надо сказать), но понравившимся ему некогда изысканностью формулировки или заключенным в нем парадоксом. При этом он делал вид, что только что нечаянно наткнулся на него в книге. Так было и сейчас.

— «Я посадил к себе на колени Уродство и тотчас же ощутил усталость и…» Катя, ты не находишь, что ставить рядом два этих слова: «уродство» и «усталость» — аномально?

— Кому принадлежит это высказывание, Сереж?

— Сальвадору Дали.

— О, он мог «ставить рядом» что угодно, — усмехнулась Катя, — уж такой был человек. Ходячий парадокс. Это он изобрел критически-параноидальный взгляд на жизнь и на искусство? А к нему ты это, Сереж?

Но Мещерский не ответил, лишь рассеянно улыбнулся и повернулся к Кравченко:

— Ты так и не рассказал нам толком, как съездил в Питер, Вадя.

— А что рассказывать? — Кравченко выпустил дым, как ленивый дракон. — Наш вояж был не таким увлекательным, как твой. Чучело мое, — он хмыкнул, — оно и есть Чучело.

— Ему же, ты говорил, врачи строго-настрого пить запретили?

— Ну, мало ли… Ежели душа горит, алчет… — Кравченко стряхнул пепел. — Мы с ребятами из охраны скоро, наверное, до того дойдем, что личный винзавод откроем с собственным производством. И так уж у моего напарника полный набор всяких приспособлений: иногда водку ему в бутылке на две трети водой кипяченой разбавляем, а потом снова закатываем. Напарник все инструменты в «дипломате» с собой возит. Даже в Австрию он его брал в прошлом году, когда Чугун там в клинике лежал. В этот раз его так скрутило, думали — хана. Нет, отдышался. А в поезде уже Витьку Ракитина раза три за коньяком в вагон-ресторан гонял.

— И что ты, Вадь, столько лет с ним возишься, с этим пьянчугой? Давно бы сменил патрона…

— Да вроде привычка, что ли… Он мужик безвредный, Чугун-то наш, только самодур и хам. Деньги ему иногда в башку ка-ак вдарят — ну и пошел куролесить, а потом… Платит нам с ребятами нормально и… Ублюдок, конечно, все они ублюдки, Серег, на.. — Кравченко дотянулся до стола и раздавил окурок в пепельнице. — Иногда думаю: глаза б мои всю эту кодлу не видели, а потом…

— Что?

— Да ничего. Бросим его если с ребятами — пропадет он. И вроде жаль становится. Человек все же. Да и зла мы от него не видели… Ну да ладно… Чего притихли, а? — Кравченко наклонился к Кате. — А не испить ли нам, душа моя, кофею?

Катя направилась на кухню «заряжать» кофеварку.

— Катя, я все хочу перед тобой отчитаться. Я посмотрел те бумага, которые ты мне дала, — возвестил вдруг Мещерский ей вслед вроде бы без всякой связи с их предыдущим разговором.

— Какие бумаги? — поинтересовался Кравченко. Пока Катя варила и разливала по чашкам кофе, Мещерский просвещал приятеля.

— Боже, и чем вы тут в мое отсутствие занимались, — Кравченко передернул плечами, когда Катя внесла поднос с кофе. — Что, новую сенсацию с этими всадниками без головы лепите?

— Мы ничего не лепим, — рассердилась Катя. — Это очень серьезное дело. Ищут опасных убийц и… Сереж, да не обращай на него внимания! Что ты мне хотел сказать о результатах экспертизы?

— Да ничего особенного. Я же не патологоанатом, — пожал плечами Мещерский. — Только вот… Странно, что во всех случаях голову отчленили от туловища — и эксперт это подчеркивает особо — не путем разрубления или распила, а путем разрезывания по суставам. Орудие, которым это делали, эксперт затрудняется описать. Но механизм он все же пытался реконструировать. Видимо, какой-то предмет с очень широким, тяжелым и острым лезвием прикладывали к шеям жертв, надавливали и.., просто осторожно тянули. Ножом режут как? Фактически орудуя им как мини-пилой. А тут требовалось лишь одно умелое, профессиональное движение. Лезвие своей тяжестью делало все само. И еще одна общая закономерность: во всех случаях головы были подрезаны очень низко.

Кравченко брезгливо сморщился, а Катя слушала внимательно.

— То есть? — спросила она.