Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 419)
— И во время этой инсценировки они почти ничем не рисковали. — Мещерский щелкнул зажигалкой, прикурил. — М-да-а, лев еще этот так некстати подвернулся… А вот интересно, кто теперь цирку возмещение убытков будет выплачивать? Ваше управление?
Катя только плечами передернула — еще чего! — — И какое счастье, что мы с Вадькой решили подстраховаться. — Мещерский выпустил дым колечками. — Вадя как-никак профессионал в таких вещах.
Он решил, что лично будет охранять тебя в цирке.
Тут опять наступила крохотная пауза. Катя знала — они ждут от нее резюме: УРОК ТРЕТИЙ — старый друг лучше новых двух. Или: на опера надейся, а сам не…
Но на этот раз она не произнесла ни словечка.
А про себя сформулировала этот самый «третий урок»: послушай мужчину и поступи наоборот. В следующий раз я все сделаю сама.
— На немецкой финке Гошкиных отпечатков действительно нет, — сказала она. — Но они выявлены экспертизой на другом ноже. Том самом, кухонном.
Я его потом у экспертов рассмотрела. Я его хорошо помню. Я сама этим ножом чистила у Иры Петровой картошку…
С улицы снова донесся монотонный гул, рокот мощных винтов. Со стороны Крымского моста летел вертолет. Механическая стрекоза с ярко-алыми бортовыми огнями.
Кравченко плотно прикрыл окно. Он никогда не жаловал уличный шум.
Тусклая лампочка б сетке под потолком мигнула.
Откуда-то из ночи, из-за каменных толстых стен слышалось все ближе и ближе монотонное жужжание, перекрывающее гул невидимого города.
Летел вертолет.
Гошка поджал под себя ноги, сел поудобнее, прислонившись к стене. Осторожно левой рукой передвинул на коленях правую руку, закованную в гипс.
Попытался пошевелить распухшими пальцами. Там, в госпитале, врач сказал ему, что теперь у него в локте сустав из нержавейки Вечный шарикоподшипник.
Как его везли в госпиталь, он не помнил. Помнил лишь, как ему сделали укол от столбняка в машине «Скорой». Помнил, как уже после операции открыл глаза в палате. Рядом на койках лежали еще два парня, постарше. Потом он узнал — раненые солдаты из Чечни, из-под Гудермеса. От них он узнал, что это Центральный госпиталь МВД.
А потом его увезли. Приехала тюремная машина с конвоем. Этапировали в Бутырскую тюрьму. Сначала поместили в санизолятор, где меняли гипс и делали перевязки, а затем перевели сюда, в третий блок. В камеру номер восемь.
В третьем в Бутырке сидели дохляки. Камера была переполнена несовершеннолетками, арестованными за грабежи и квартирные кражи. Старшим был бывший охранник мехового магазина, содержавшийся до суда под стражей за пьяный наезд на пешехода. Пацаны при нем пикнуть боялись: он бил без предупреждения под дых, если они мгновенно не прекращали гвалт в камере, лишь только он недовольно хмурил брови.
Правда, Гошку он щадил. Не трогали его и дохляки. Он был единственным, кто «пыхтел», как пацаны говорили, «по мокрой». Он облюбовал себе место в углу. Сидел, поджав ноги калачиком. Баюкал загипсованную руку. Не спал. Слушал, как в ночи летит над Москвой, над Бутырской тюрьмой невидимка-вертолет. Куда летит?
…А Москву за эти гастроли он почти не видел.
В самом только начале однажды после вечернего представления Разгуляй прокатил его с ветерком по Москве на своем мотоцикле. И потом еще один раз они с Генрихом ездили на метро на ВДНХ прибарахлиться.
Кох потратил на него, Гошку, почти все деньги. А себе так ничего и не купил, кроме набора лезвий «Жиллетт», тюбика вазелина и какой-то книжки на развале.
Но ведь они были настоящие друзья.
Странно, но лицо его Гошка начал уже забывать.
Лица как-то вообще быстро стирались из его памяти.
Он путал следователя, к которому его водили на допросы, с адвокатом, который тоже всегда на них присутствовал. А лицо брата, когда им дали свидание…
Ромка сказал, что привез ему сигареты и теплые вещи. Больше он ничего не хотел говорить. И ничего не спрашивал.
Куда летит этот вертолет?!
Да, он отчетливо помнил, как ему делали укол от столбняка. И еще он помнил то самое место — у обочины шоссе, ведущего от Стрельни к кладбищу, под старой елью — подстилка из палой хвои, ГДЕ ОН ПОХОРОНИЛ ТУФЛИ. Он нашел бы его с закрытыми глазами. Ночью и днем. В дождь, снег и буран.
Это были ее любимые белые туфли. В ту их единственную настоящую ночь она позволила ему снять их с себя.
Потом каждый вечер он находил туфли у дверей ее гардеробной. Надо было искать бесцветный крем или выпрашивать у Ирки немного молока, чтобы вымыть их… Чтобы они стали белее снега. Чтобы она смогла надеть их на свои стройные загорелые ноги.
А потом пройти, протанцевать на высоких каблуках по опилкам манежа, по асфальту, по земле, по облакам, по зыбучим пескам…
Вертолет летит. Вращающийся винт его подгоняет ветер, превращая его в бурю. Совсем нечем дышать от этого горячего упругого ветра. От пыли, от этой спертой духоты. И это ночное солнце — электрическое солнце под ржавой сеткой слепит глаза до слез.
И едкая пыль… А лишь на секунду закроешь глаза — перед тобой зыбучие пески, пески без конца и края.
Море песка. Пустыня. И конь пал под тобой, любимый конь вороной. И латы твои, рыцарь, — обугленный хлам. И щит давно уже брошен, потому что кого защищать в этом аду?
А там, где-то в гиблых песках, куда уже не дойти, не добраться, — призрачный хрустальный мираж — город сладчайший. Минареты и башни, рыцари и палладины, фонтаны, алмазы, сапфиры, бирюза, слезы… Эти вот предательские слезы, текущие по щекам… Соль. И ничего уже не нужно желать так сильно… Так сумасшедше хотеть… Все — в прошлом.
Кончено.
А она… Вот только руку, левую, здоровую руку положить на грудь. Крепко прижать. Она здесь, где стучит все сильнее и сильнее. Бешено бьется сердце.
Пойманный глупый зверек, раненая птица… ОНА ЗДЕСЬ. НАВСЕГДА С НИМ ОДНИМ.
Вертолет летит. Пролетел. Затих…
По коридору третьего блока не спеша прошел надзиратель. Заглянул в «глазок» восьмой камеры.
Тусклая лампочка в сетке под грязным потолком.
Татьяна СТЕПАНОВА
ПРОЩАНИЕ С КОШМАРОМ
Пролог
Свет в подвале был недостаточно ярким. Мощная лампа, укрепленная на стальном кронштейне в центре низкого сводчатого потолка, освещала лишь малую часть этого просторного помещения. Ниши в кирпичных стенах со встроенными в них закрытыми стеллажами, углы — все это тонуло в сумраке. В подвал никогда не заглядывало солнце — здесь просто не было окон. И когда гасили лампу, тут воцарялась кромешная тьма.
Но сейчас в подвале было светло и работали люди. Двое. Оба полуодетые, взмокшие от усталости и напряжения. Несмотря на жаркий летний день, в подвале вовсю раскочегарился АГВ — нагревал воду в чугунном корыте, вмонтированном в цементный пол. Была включена на полную мощность и электроплитка. Над ней на крюке, вбитом в стену, что-то сушилось. Что-то темное, бесформенное.
Люди трудились молча и сосредоточенно. Точнее, работал один, сидя за небольшим столом со столешницей из белого больничного кафеля. Так ее было удобнее мыть после работы. Просто протереть губкой с мылом…
Второй стоял у стола, подавал инструменты как подмастерье. Вот из рук в руки перешли длинные изогнутые хирургические ножницы, вот нож с коротким острым, как бритва, лезвием.
— Г-гадство.., расползается прямо под руками.., г-гадство. — Тот, кто работал за столом — молодой парень, внезапно резко выпрямился. — Не рассчитал, потянул, а оно…
Второй — постарше — придушенно ахнул, всплеснул руками:
— Потянул? Ну-ка покажи! Разорвал?! Опять все испортил? Ну-ка дай сюда!
Он грубо спихнул сидящего со стула, наклонился и…
— Ч-черт! Черт, зараза, у тебя руки или что, Женька? Руки с какого места растут? Потянул ой! Снова все испортил! Снова все насмарку — столько трудов! Кретин несчастный, что вытаращился на меня? Это что, работа? Работа, а? Этому тебя учили?!
— Меня учили делать работу хорошо… Стараться… — Речь «несчастного кретина» была немного странной — чуть замедленной, словно он припоминал слова заученного урока, ускользавшие из памяти. — Я не хотел…
— Не хотел он! Ну а что теперь с этим делать? Куда это девать? Разрыв на самом видном месте, шипел старший. — Это даже выбросить нельзя. Черт! Столько работы, столько мучений и вот — все коту под хвост.
— В прошлый раз я все сделал правильно, младший нахмурился. — И в прошлый раз не было такого гадства. Я говорил, что это нельзя класть в холодильник. — Он кивнул на белое громоздкое пятно, выступавшее из сумрака дальнего угла подвала.
Старший снова грубо толкнул младшего — вроде приказывая посторониться, а на самом деле просто срывая злость и досаду. Положить это в холодильник была его идея. Чучельник и правда предупреждал, что этого делать нельзя. Чертов полудурок оказался прав. Где-то наверху, словно под сводами, лязгнула железная дверь. Кто-то осторожно начал спускаться по лестнице.
— Ну, как дела подвигаются? — Того, кто спрашивал, трудно было разглядеть в сумраке. Голос же хорошо поставленный, мужественный и звучный, но сейчас усталый, с простуженной хрипотцой, свидетельствовал о том, что обладатель его тоже еще молод, но и молодость, а также, возможно, и иные подарки судьбы — здоровье, привлекательность, физическая сила — ему уже как-то не в радость. Отчего? Ответ на этот вопрос подсказали бы его глаза, взгляд, выражение лица. Но человек так и остался невидимкой, прячущимся в тени: спустился лишь до середины лестницы, куда не достигал свет лампы, и остановился, облокотясь на железные перила.