Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 37)

— А почему ты вдруг все бросил?

— Я, Катенька, всегда мечтал открыть какой-нибудь неизвестный приток Замбези или Лимпопо и назвать его своим родовым именем.

— Я серьезно, Сережа.

— Я тоже серьезно.

— Твои предки были очень богаты? Он задумчиво перечислил:

— Особняк здесь, дворец в Питере на Фонтанке, дача в Павловске, имение под Москвой, имение в Курской губернии, имение под Пензой, рядом с Лермонтовыми, кстати, летний дворец в Крыму, в Ливадии, дача в Финляндии, оловянные рудники в Сибири.

— И тебе не жаль всего этого? Он отвернулся.

— В семнадцатом году, Катенька, в России насчитывалось несколько десятков миллионов нищих, голодных, больных. Народ умирал. Чтобы его спасти, надо было что-то делать.

Знаешь, я много об этом думал, читал, фотографии смотрел. Ты никогда не обращала внимания на выставках старых фото, как одевался народ, а? Как одевались господа, интеллигенция и как крестьяне, мастеровые? Тулупы, холстина, подпоясанная веревками, лапти.

Не верь тому, что сейчас болтают и пишут о революции. Никакой это не случайный переворот шайки авантюристов. Это была сама стихия. Слишком мало сытых, благополучных, слишком много голодных, истерзанных войной — пухнущие с голоду дети, калеки, сироты. Кто-то за все это должен был поплатиться.

Дед мой, несмотря на свой титул, в университете не пропускал ни одних беспорядков — «долой» кричал, «Марсельезу» пел. Он тоже чувствовал тогда, хоть и сопляк был, по нынешним моим меркам, что так далее продолжаться не может. Но он был молод, легкомыслен, любил бабушку, скифские вазы из курганов и породистых лошадей. И частенько, когда все это само плыло к нему в руки, забывал обо всем на свете. В том числе и о голодном народе, и о своем «святом долге интеллигента». Он не виноват, что родился князем, однако расплатился за свой титул сполна. Всем расплатился. Но он никого никогда не осуждал, никогда не жалел о потерянном.

Я тоже. Но.., когда я думаю, что было век назад, о той России, мне не жаль ничего. Все тогда пошло ей впрок. Но когда я смотрю на этих четвероногих... — он кивнул на лимузин у подъезда, — и думаю, что какая-то полуграмотная сермяжная харя с десятью судимостями сидит в музыкальном салоне моей бабки и отслюнивает миллион себе, прошу извинения за грубость, на жратву, мне хочется взять автомат и.., и превратиться в этакого разжалованного Долохова. — Он усмехнулся. — Два выстрела в грудь, один контрольный за ухо. Понимаешь?

Катя кивнула.

Мещерский завел мотор.

— Несколько картин из нашей фамильной коллекции сейчас в Пушкинском музее, есть вещицы и в Алмазном фонде. Пусть они там и остаются. Пусть на них любуются все, кто хочет. Это достояние народа. Но когда я слышу, что Рембрандта, принадлежавшего моему прадеду, продают на аукционе Сотби какому-то парагвайскому жулику, мне хочется снова заорать «долой» и затеять революцию.

Они ехали по набережной. Пречистенский бульвар и Спаситель скрылись из виду. Впереди маячила Котельническая высотка.

— А вон и главный ориентир — фабрика с трубой, — объявил Князь, кивая налево. — Сейчас пойдем искать этот цех номер три.

Глава 17

«УЛЕЙ»

Катя и Мещерский, оставив машину посреди тесного, заваленного ржавым хламом двора, шли мимо старых фабричных корпусов и сараев. Навстречу им попадался весьма живописный народец: наголо бритый «джентльмен» в офицерской шинели без погон и черных очках, две девицы в клеенчатых фуражках и штурманках, некто пожилой, длиннобородый, похожий на иконописного Угодника, в клетчатой детской курточке и «вареных» джинсах, в которых уж лет пять как никто в Москве не ходил. «Угодник» тащил под мышкой огромный подрамник.

— Наверняка из Строгановки, — шепнул Мещерский. — Сейчас я у него спрошу. Простите, где цех номер три?

— Что? — «Угодник» презрительно поднял брови.

— Цех номер три.

— Я не знаю.

— Но вы...

— Не знаю и знать не хочу! Катя потянула Князя за рукав.

— Полоумный какой-то, оставь его в покое. Я вон лучше у мальчика спрошу. — Она кивнула на скачущего через лужи пацана в распахнутой мартовскому ветру навстречу потертой дубленке. — Скажи, где тут мастерские Строгановки?

— А вам кто нужен? — осведомился парень, обдавая Катю пивным духом, слегка приправленным ароматом резинки «Ригли'с перминт».

— Могиканин.

— Вторая дверь за углом. Через секции пройдете все время вперед и направо. По лестнице только не поднимайтесь. Там еще спросите.

— Спасибо, но...

— Там спросите. — Парень сиганул через лужу и скрылся за сараем.

— Сюда, кажется. — Мещерский уже открывал филенчатую дверь, располагавшуюся в левом крыле приземистого строения со стеклянной крышей — нечто среднее между гигантской теплицей и холерным бараком. На двери, намалеванная черной краской, змеилась цифра "З".

Они вошли внутрь и оказались в длинном узком коридоре, проложенном между дощатыми перегородками, достаточно высокими, но все равно не достигающими стеклянной крыши. Со всех сторон неслись самые разнообразные звуки, от неожиданности Катя даже прикрыла уши ладошками: справа что-то долбили, слева кто-то всхлипывал, где-то шумела вода, тявкала какая-то моська, сбоку фальшиво пиликали на скрипке, впереди ревели децибелы метал-рока.

— Сколько можно ждать? А? Петрович, ты что, мои нервы испытываешь, что ли? — выходил из себя чей-то бас.

— А я сказала тебе, что уйду, и уйду окончательно Уйду, чтоб никогда больше к тебе не возвращаться! — дребезжал женский фальцет.

Кто-то проиграл гамму на трубе и на верхнем «до» залихватски пустил петуха. Звенели черепки бившейся посуды. Пахло в коридоре краской, ацетоном, нагретым металлом, пылью, туалетом и совершенно неожиданно — пирогом с яблоками. Одна из коридорных дверей была распахнута настежь. Катя заглянула туда. В просторном зале ряд за рядом, словно пюпитры в оркестровой яме, выстроились деревянные мольберты. За ними работали молчаливые существа. Мужчины то были или женщины, Катя так и не определила — надетые на них холщовые балахоны, сатиновые подрясники и нелепые сине-зеленые фартуки скрывали все различия между полами.

В дальнем углу зала на высоком дощатом помосте под круглой лампой-прожектором застыла голая парочка: заросший шерстью мужик восседал на клеенчатом стуле, широко расставив узловатые ноги, на его коленях томно изогнулась перезрелая брюнетка, демонстрировавшая мольбертам жирную розовую спину и объемистый зад.

— Рубенсовские формы, — шепнул Мещерский на ухо Кате. — Это классический кружок какой-нибудь. Реалисты, или как там это у них называется.

В зале стояла гробовая тишина, изредка прерываемая сопением и покашливанием работающих. Катя так и не смогла нарушить эту священную творческую нирвану пустейшим вопросом: «Как пройти к Могиканину?» Ей было неприятно смотреть на голого натурщика. Хотя все его «прелести» деликатно заслонялись задом партнерши, даже сама мысль о том, что она может их случайно подглядеть, вызывала у Кати предчувствие обморока. «Старик стариком. А тоже — сидит, красуется. На бутылку, наверное, заколачивает. Плейбой!» Она потащила Князя дальше по коридору.

— Семеныч, я ж отдам, когда аванс получу! — Мимо них в противоположный конец коридора резко прошмыгнул испитой молодец в полосатых трусах и майке «рибок». — Семеныч, да будь же человеком! — вопил он, с ходу обрушивая на чью-то запертую дверь свой костлявый кулак. — Ну дай! Дай! Ну не будь нецивилизованным жлобом! Ко мне заказчик пришел! Перекрутиться надо!

За дверью кто-то ехидно захихикал. Молодец в трусах саданул по двери пяткой и потрусил мимо Кати дальше по коридору. Где-то хлопнула дверь. Потом утробно забулькала вода в унитазе.

Мещерский наугад толкнул дверь, откуда пела милая сердцу старушка «АББА»: «Лав ми о лив ми...»

— Вы не скажете, как пройти к Павлу Могиканину, девушка? — вякнул он с достоинством.

Вопрос адресовался существу, сидевшему на шпагате посреди комнаты, устланной циновками-татами и совершенно лишенной мебели. Катя успела заметить только ноги в черном трико да длинный белобрысый хвост, стянутый на затылке резинкой.

— Какая я тебе девушка, дядя? — гаркнул адресат, оборачивая к Мещерскому красное от напряжения лицо, украшенное усами и бакенбардами. — Ты что, ослеп?

— Простите, простите, ради Бога, тут света мало, — забормотал Князь. — Мы ищем...

— Сандро? Он в магазин отошел. Вы из цирка, со сметой? — обрадовался вдруг «шпагатник».

— Нет-нет, мы не со сметой! — пискнула Катя, давясь за спиной Князя смехом: «Из цирка! Прямо в яблочко». — Нам Могиканин нужен, где он?

— Прямо по коридору. Он в гальванике, кажется. Короче, час назад был там. — «Шпагатник» вдруг лег на одну из своих ног, а затем свернулся калачиком, подобно садовой улитке.

— Господи, куда мы попали? — зашептал Мещерский. — Что за берлога?

— "Улей", сказано же тебе — богемная общага на бывшем консервном заводе, — хихикнула Катя. — А гальваника — это что такое?

— Не знаю.., ничего я не знаю здесь. Ты погоди, не отрывайся от меня. — Мещерский шагнул вперед. — Я лучше первым пойду.

Его невысокая фигурка храбро заслонила Катю от грядущих напастей.

Затаив дыхание, они крались дальше, словно два следопыта в дебрях девственного леса. «А-А-О-О-У-УА-А», — пело за одной из дверей низкое контральто.

— Растворитель неси скорее! Быстрее, говорю! За смертью, что ли, посылать! — яростно орали за другой.